Страница 36 из 77
Он молчал и смотрел в чашку.
— Встречный вопрос, — сказал главный. — Ты понимаешь, кого берёшься лечить?
— Понимаю, — сказал я.
— И совесть не жмёт?
— Жмёт, — сказал я. — Только зверю всё равно, чья на нём цепь. Сустав у него болит одинаково.
Он поставил чашку, придвинул тетрадь, открыл на нужной странице сразу, без поиска, провёл пальцем по столбику и остановился на строке.
— Считаю я так, — сказал он. — Деньги я получу один раз, а врач нужен постоянно. Прошлой зимой три собаки слегли одна за другой, я возил их к деятелю с рынка, он колол им что-то из шприца без наклейки. Две выжили.
— И где деятель?
— Нет деятеля, — сказал он.
Он взял ручку и вычеркнул строку одной ровной чертой до конца страницы, а сбоку написал что-то короткое, чего я со своего места не разобрал.
— Расписок мы не даём, — сказал главный. — Вычеркнул при тебе, этого достаточно.
— Достаточно, — сказал я.
Я подвинул пакет, он убрал его в ящик стола не считая, и этим сказал о себе больше, чем всем разговором.
— Теперь моё условие, — сказал я.
— Слушаю.
— К Александру на улице никто не подходит, — сказал я. — Долг закрыт, адрес клиники в этой связи забыт. Когда вам понадобится врач, вы звоните мне и не подходите к моему санитару у подъезда.
— Логично, — сказал он. — Принято.
Я записал номер на листке из его же тетради и отдал.
— Плановое по звонку, — сказал я. — Экстренное везите сразу, с чёрного входа, двое сопровождающих максимум.
— Понял, — сказал он и сунул листок в карман. — И это, Покровский. Кувалда как?
Я остановился в дверях.
— Живой, — сказал я. — Отёк ушёл, лапу ставит, через полтора месяца будет ходить нормально.
— В яму он не пойдёт, — сказал главный.
— Не пойдёт, — согласился я.
— Ну и хорошо, — сказал он и придвинул к себе тетрадь.
Такси я поймал у разворота и всю дорогу считал, во что мне это встало.
Клиника, которая строилась на том, чтобы лечить всех и никому не быть должной, только что подписалась обслуживать людей с ямой в подвале под гаражами. В счёт долга, без единой бумажки, и в кассовую книгу это не попадёт.
Денисову я об этом не скажу. Он будет прав в каждом слове, которое мне ответит, и от его правоты ничего не изменится.
Смолиной, пожалуй, скажу. Позже.
За окном такси кончились гаражи, за ними склады, а дальше пошли обычные дома с обычными людьми. Я сидел и напоминал себе, что человек с тетрадкой теперь мой должник ровно в той же степени, в какой я его.
Утешение вышло так себе.
Денисов вернулся из ведомства в третьем часу и вошёл через служебный вход, хотя пользовался им от силы дважды за всё время работы.
Пальто он не снял, прошёл в ординаторскую, положил папку на стол и сел, глядя в стену.
Ксюша заглянула в дверь.
— Кирилл? — обратилась она.
— Позже, — сказал он.
Она посмотрела на его лицо и ушла к телефону, откуда через минуту снова пошли гудки и заученное вступление про клинику и пропажи.
Денисов открыл папку.
Сверху лежала копия заявления с круглой отметкой о приёме, а под ней второй лист, выданный ему в окне, со штампом красной краской.
«Рассмотрение приостановлено. Требуется уточнение».
Он снял очки и стал считать вслух, потому что считать про себя у него не получалось.
— Две недели на уточнение, — сказал Денисов пустой комнате. — Ответ рассматривают тридцать дней. Если придёт хоть одно замечание по запросам Комаровой, они сошьют всё в одно производство, и переподача уйдёт на квартал…
— Кирилл, — сказала Смолина.
Она вошла, взяла со стола лист с красным штампом и стала читать.
Читала она секунд восемь.
— Выдохни, — сказала Смолина.
— Екатерина Андреевна, вы не понимаете, — сказал Денисов. — Это приостановка. Это красная печать.
— Это стандартная отметка, — сказала она. — Я получала такую четыре раза, один раз на аккредитацию отделения и трижды на переоформление допусков.
Денисов надел очки обратно.
— Четыре раза? — удивлённо спросил он.
— В Синдикате её ставят всем, — сказала Смолина. — Она означает, что в пакете нет справки о материально-технической базе. Форма четыре-бэ. При подаче её не требуют, требуют после, потому что так устроен порядок.
— Покажите, где это написано, — сказал Денисов. — Я читал приказ трижды.
Смолина взяла у него из папки распечатку, перевернула две страницы и положила перед ним, ведя пальцем по строке.
— Приложение четыре, — сказала она. — В самом приказе его нет, оно в перечне приложений. Его не читают, потому что перечень идёт после подписей.
Денисов посмотрел в строку, снял очки во второй раз и положил их на колено.
— Я читал текст, — сказал он. — Я не читал то, что после подписей.
— Никто не читает, — сказала Смолина.
Она вышла и вернулась с двумя чашками, поставила одну перед ним и села напротив, повернув к столу стул для клиентов.
— Справка делается за час, — сказала она. — Акт ввода крыла и накладные на оборудование у тебя есть. Отвезёшь завтра, штамп снимут в тот же день.
Денисов взял чашку двумя руками.
— Я думал, что всё предусмотрел, — сказал он.
— Все так думают, — сказала Смолина. — Я на своём экзамене на категорию завалила первый билет. Полностью. Стояла и молчала.
Он поднял голову.
— Вы? — спросил он.
— Я, — сказала Смолина. — Мне было двадцать шесть, я знала предмет лучше двоих из комиссии и не могла произнести ни слова, потому что у меня тряслись руки и я думала только о том, что они это видят. Вытянул меня третий вопрос, практический.
— И что дальше? — спросил он.
— Мне поставили категорию и посоветовали подтянуть теорию, — сказала она. — Теорию я знала. Я не знала, как стоять перед людьми.
Она отпила чай.
— Ты выдержал комиссию Комаровой три часа и ни разу не сбился, а от красного штампа сел в пальто и уставился в стену. Это несоразмерно.
Денисов молчал, глядя в чашку.
— Спасибо, — сказал он.
— Пей, пока горячий, — сказала она.
Дальше разговор свернул на билеты для Покровского и на то, кто из них будет гонять его по эфирной хирургии. Денисов начал улыбаться, а очки на колене так и остались лежать.
Ксюша сидела в холле. К этому часу она обзвонила девятнадцать номеров. Районный приют ответил, что заявок много всегда, передержка на Ржевке дала три обращения за неделю, и все три оказались с открытыми калитками.