Страница 23 из 77
Бумаги были красивые. Гербовая печать и ссылки на статьи. Первый запрос требовал помесячную сверку отгрузок с оптовой базой за год. Второй, копии всех актов списания за два квартала. Третий, самый вежливый, просил пояснить характер деятельности учреждения в части оказания услуг животным третьей категории и приложить подтверждающие документы.
— На третий отвечаем в первую очередь, — сказал Денисов. — Он с ловушкой. Если ответить коротко, они попросят уточнить и получат право прийти повторно.
— Сколько времени займут все три? — спросил я.
— Дня четыре моей работы, — сказал он. — Я успею.
Ксюша сидела на подоконнике и слушала, по её лицу было понятно, что ей всё это неинтересно.
— Михаил Алексеевич, — не выдержала она наконец. — Ну а с адресом-то что? У нас же есть точка. У нас есть один-единственный адрес, где сошлись все четыре фильтра, и туда упирается линия, по которой она шла. Давайте сходим и посмотрим!
— Как ты это себе представляешь? — спросил я.
— Ночью, — она соскочила с подоконника. — Тихо. Просто посмотреть через забор, что там вообще, есть ли свет, ходит ли кто. Саня меня подсадит, я гляну и всё. Мы даже внутрь не полезем.
Денисов снял очки.
— Ксюша, — сказал он. — Ты понимаешь, что бывает, если вас там заметят?
— Ну прогонят, — сказала она.
— Не прогонят. Вызовут наряд, — он положил очки на стол. — Ночь, огороженная забором частная территория и двое посторонних на ней. Это статья, и по ней составляют протокол.
— И что? — спросила Ксюша.
— И то, что у нас в ведомстве лежит заявление о перерегистрации на статус большой Клиники, — Денисов говорил ровно, без всякого нажима, и от этого выходило страшнее. — Когда по сотруднику учреждения приходит любой административный материал, заявка приостанавливается автоматически. Приостанавливается до выяснения, а выяснение занимает от трёх месяцев.
— Полгода, — поправил я.
— В среднем полгода, — согласился Денисов. — А теперь считаем дальше. Комарова прислала три запроса за два дня. Она держит нас на осаде и ждёт ровно одного, любого инцидента, который позволит написать в заключении слово «неблагонадёжность». После этого проверки идут одна за другой, и мы умрём от штрафов и от того, что я перестану успевать отвечать.
Ксюша молчала.
— Он прав, — сказал я. — Ночью в промзону никто не ходит. Мы туда пойдём, но пойдём подготовленными и не так.
— А когда? — спросила Ксюша.
— Когда я буду знать, что там внутри, и когда это перестанет быть прогулкой через забор.
Я сел и продиктовал то, ради чего пришёл.
— Регламент на ближайшие дни. Парадная и служебная двери всё время на ключ, на два оборота, защёлки мало. Днём тоже.
— Клиенты, — сказала Ксюша.
— Клиенты звонят в звонок, ты открываешь и за ними запираешь. Ты старшая по режиму, с тебя и спрошу.
— Поняла, — сказала Ксюша.
— Дальше, — продолжил я. — Ни один говорящий не остаётся в помещении один. Ни на минуту. Феликс, Паскаль, Нюша, всегда с кем-то из людей в поле зрения.
С антресоли в коридоре донеслось хлопанье крыльев, Феликс влетел в ординаторскую.
Выглядел он плохо. Перья на груди лежали неровно, он их не приглаживал. Комендант не приглаживает перья только в двух случаях, и второй я видел на прошлой неделе.
Он сел на край стола и выпрямился.
— Товарищ Покровский, — сказал он. — Прошу вас о следующем.
— Слушаю, — сказал я.
— Прошу запирать меня на ночь в стационаре, — он чеканил слова, и голос у него держался только за счёт этого чеканья. — Дверь на ключ, ключ мне не выдавать ни при каких обстоятельствах. При любых моих просьбах и ссылках на устав, не выдавать. Особо подчёркиваю, даже если я буду настаивать.
В ординаторской стало тихо.
— Ты боишься, что если позовут, ты не удержишься, — сказал я.
— Так точно, — ответил он.
— И что попросишь ключ, — сказал я.
— Я не знаю, что я сделаю, — сказал Феликс. — Свинья, судя по докладу, шла на человека и продолжала идти. Я не свинья, я птица, у меня есть клюв и когти, и я вешу килограмм. Если я в таком состоянии окажусь у запертой двери рядом с Ксенией, я не могу гарантировать…
Он оборвал фразу и уставился в стол.
— Стационар запирается на ночь в любом случае, — сказал я. — Там будут Нюша, Паскаль, Кисель и Кувалда, и там же будет Пуховик. Тебя я туда не отправлю.
Феликс поднял голову.
— Ты спишь в холле, — сказал я. — На спинке стула у стойки, на виду. Свет дежурный, Саня на диване в шести шагах, я в ординаторской с открытой дверью. Если с тобой что-то начнёт происходить, кто-нибудь из нас это увидит, а из-за запертой двери мы не увидим ничего.
— А хамелеон? — спросил Феликс.
— Хамелеон ночует с тобой, в холле. Двое говорящих на виду лучше, чем двое за запертой дверью.
Он молчал.
Для коменданта это было понижением. Место на антресоли он выбирал сам, обстукивая стену клювом, и спускаться оттуда в холл, на общее обозрение, под дежурную лампу, для него означало примерно то же, что для человека, спать в коридоре у всех на проходе.
— Разумно, — сказал Феликс. — Принято.
Он полетел в холл занимать позицию, хотя до ночи оставалось ещё часа четыре.
Во дворе было холодно, фонарь над крыльцом горел через раз.
Саня выгуливал Кувалду, на коротком поводке, как ему велели, шагом, по кругу, вдоль стены и обратно.
Пёс шёл на трёх лапах.
Правую заднюю он нёс, едва касаясь земли пальцами, и на каждом повороте приседал на левую, компенсируя. За сутки на препаратах отёк в суставе спал, температура упала на градус с лишним, и утром он впервые за двое суток поел сам, но лапу так и не ставил.
На четвёртом круге Кувалда остановился.
Он постоял, перенёс вес назад, примерился и опустил правую заднюю на асфальт.
Целиком. Всей стопой.
Саня застыл с поводком в руке и перестал дышать.
Пёс сделал шаг. Потом второй. Третий и четвёртый, ровных, с нормальной опорой на все четыре, и только после этого снова присел на правую и остановился.
— Ты наступил, — сказал Саня шёпотом. — Ты наступил, слышь? Сам!
Кувалда посмотрел на него.
— Ты вообще красавчик, братан, — Саня присел рядом с ним на корточки и почесал его за целым ухом. — Ты понял, что сделал, нет? Четыре шага. Я считал. Я доку скажу, он такое любит, ему цифры давай.
Дверь клиники открылась, и на крыльцо вышла Ксюша.