Страница 22 из 77
Глава 7
Мы молчали. Линейка лежала поперёк карты, карандашная линия уходила от клиники в промзону и упиралась в кружок, обведённый дважды. Все смотрели на этот кружок, и никто не хотел говорить вслух то, что из него следовало.
Я убрал линейку и заговорил первым.
— Разбираем по фактам, — сказал я. — Сколько у нас в клинике зверей, прошедших через ту лабораторию?
— Трое, — сказала Ксюша.
— Поимённо, — велел я.
— Феликс. Паскаль. Нюша, — ответила Ксюша.
— Правильно. Сова, хамелеон и свинья, — я загнул три пальца. — Сегодня утром одного из троих подняли с места и повели через город. Значит, теперь я исхожу из того, что-то же самое может случиться с любым из оставшихся двоих, пока мне не докажут обратного.
Смолина стояла у стола, сложив руки.
— Есть возражение, — сказала она.
— Слушаю, — сказал я.
— Нюша у вас недавно. Её память самая свежая, и попала она сюда позже всех. Сова живёт здесь почти с открытия, хамелеон с весны, — она наклонилась над картой. — Если то, что мы наблюдали, работает как маяк, а зверь при этом отзывается на какую-то оставленную в нём метку, то у метки может быть срок. Тогда свежая горит ярко, а старая уже нет.
Логика была здравая, и я бы сам её выстроил, будь у меня на это лишние десять минут.
— Может быть, — сказал я. — А может быть, дело совсем в другом: в виде, в возрасте, в том, что с ними там делали. У нас нет ни одного способа это проверить.
— Эфирограф слеп, — согласилась Смолина. — Я гоняла её во всех режимах, там чисто. Приборов, которые показывают давность метки, не существует.
— Вот поэтому мы работаем от худшего, — кивнул я.
Я повернулся к Ксюше.
— Нюша с этой минуты на особом наблюдении, — сказал я. — В коридор не выходит без сопровождения. Ночует в старом стационаре, вместе со всеми. Студию на это время закрываем. Дверь стационара запирается. Из клиники вообще не выходит, даже во двор, и на крыльцо.
Свинья, до этого стоявшая у стены тихо, немедленно ожила.
— Особое наблюдение? — переспросила Нюша.
— Особое, — сказал я.
— Это статус, — она села и подобрала под себя копытца. — Особое наблюдение просто так не назначают. К нему положено сопровождение, отдельное питание и компенсация.
— Компенсация чего? — спросил я.
— Ограничения свободы передвижения! — сказала Нюша с достоинством. — Я лишаюсь прогулок. Это моральный ущерб. Яблоки. Два.
— Дам! — Любовь Степановна всплеснула руками так, что чуть не смела с полки лоток. — Дам, маленькая, всё дам, два дам, три дам, ты только не уходи больше никуда, я тебя умоляю. Я сегодня чуть не померла.
— Три, — задумчиво сказала Нюша. — Три тоже подходит.
Я посмотрел на дверь смотровой.
За ней, в коридоре, спал Пуховик. Он прошёл сегодня полгорода по следу, довёл людей до цели и после этого сдал вахту.
Ответов у него не было. Он и утром не смог мне ничего сказать.
— Ладно, — сказал я. — Пойду спрошу у того, кто мог хоть что-то почувствовать.
В старом стационаре горел дежурный свет.
Кувалда спал в дальнем углу, вытянув больную лапу вбок. Гамак у окна был пуст, сам хамелеон дремал под потолком на карнизе. С антресоли на меня посмотрел Феликс и отвернулся.
Я подошёл к коробке с Киселем.
Котёнок спал, свернувшись у грелки. За четыре дня он прибавил ещё восемьдесят граммов и стал похож на нормального полуторамесячного котёнка, разве что худого. Я приподнял край пелёнки и посмотрел на эфирограмму, снятую вечером.
Семь точек вместо одиннадцати.
Схема работала. Паразиты отваливались по графику, оболочка Ядра держалась, вес шёл вверх, температура нормальная. К концу третьего захода их вовсе не останется.
Я опустил пелёнку и повернулся к дальней стене.
«Я слушаю», — сказал Вэллор.
— Ты держал накопленное всё утро, — сказал я. — Всё это время твой канал был открыт, ты был, что называется, на приёме. Ты что-нибудь слышал?
«Что именно я должен был услышать?»
— Чужую работу, — продолжил я. — Всплеск. Толчок. Что угодно, что могло поднять свинку с места и повести через город.
Пауза вышла долгая.
«Ничего, — сказал дракон. — Ни единого колебания. Утро было тихое, Покровский, тише обычного, потому что я держал канал и слышал всё, что происходило в радиусе, который тебе лучше не знать. Собаку во дворе через два дома. Ссору на четвёртом этаже напротив. Всё».
— И ничего рядом с ней? — спросил я.
«Ничего рядом с ней».
Голос у него был глухой, и в нём стояло то, чего я раньше у этого зверя не слышал, он был виноват и не умел с этим обращаться, потому что существо с таким самомнением признавало бессилие впервые.
«И это хуже, чем если бы я услышал, — сказал Вэллор. — Если бы был всплеск, я бы знал, что это работа, и знал бы, примерно чья. А раз я ничего не услышал, значит, это лежит вне того, что я вообще способен слышать».
— Ты сам так можешь? — спросил я.
«Как?»
— Дотянуться до головы зверя через полгорода. Заставить его встать и идти по прямой, — сказал я. — Стереть ему память о дороге.
«Нет».
Ответ пришёл сразу, без раздумий.
«Я могу говорить с тем, кто рядом. Могу держать канал и вести чужую память, если зверь лежит передо мной, согласен и я его касаюсь. Через город и без согласия, нет. И в том, что я помню от предков, такого никто не делал».
— Совсем никто? — спросил я.
«Покровский, я помню очень много и очень старого. Там есть разное, включая то, что я тебе никогда не расскажу. Такого там нет».
Он помолчал.
«Это не магия, лекарь. Магию я слышу. Это что-то другое».
Я стоял посреди стационара и смотрел на коробку с грелкой.
Вот же он, лежит. Единственный известный мне вид, умеющий брать чужую голову под контроль. Его механику я знаю, потому что видел эту работу своими глазами неделю назад, взгляд в упор, физический контакт, одна вшитая команда, снимается едой и теплом.
Полтора месяца от роду, триста восемьдесят граммов, спит на грелке и во сне подёргивает лапой.
Всё, что я знаю про ментальный контроль, лежит в этой коробке и умещается в ладонь.
А то, что подняло Нюшу, не оставило ни следа на приборах, не издало ни звука для дракона и работало через стену на другой конец города.
Значит, дело не в магии, которую я умею измерять. Значит, надо работать не как врач.
Я развернулся и пошёл в ординаторскую решать вопрос как администратор.
Денисов разложил на столе бумаги в четыре стопки.
— Запросы от Комаровой, — сказал он. — Пришли за вчера и сегодня. Три штуки.