Послание из космоса

– Нет, просто азот. Видишь ли, я обнаружил, что плёнка оксида, образующаяся на воздухе, каким-то образом снижает её чувствительность. Было проще наполнить трубку азотом при атмосферном давлении, чем возиться с откачкой воздуха. Как видишь, здесь четыре контакта. Два из них подключаются к источнику входного сигнала, а два других включены последовательно с анодной батареей и диффузорным громкоговорителем. Помимо моего двенадцатилампового приёмника, у меня есть ещё один, поменьше, который я привёз специально для работы на коротких волнах. После некоторых доработок, думаю, он вполне подойдёт для наших целей.

Меньше чем через полчаса Уодсон закончил необходимые приготовления, и мы были готовы испытать его новую лампу. Приёмник был специально рассчитан на работу с длинами волн в один, два и пять с половиной метров – в этот диапазон как раз входили длины волн, воздействующие на уодсониевый элемент.

Не без некоторого волнения я разглядывал подключённый к приёмнику диффузорный громкоговоритель. Мой друг стал крутить ручку настройки, начав с четырёх метров, и постепенно стал уменьшать длину волны. Сначала не было слышно ничего, кроме тихого гула. Я спросил Уодсона о его причине, и он начал объяснять что-то об наведённых токах в элементе, как вдруг монотонное гудение прервалось резким, прерывистым треском.

– Помехи, – сказал Уодсон.

Он перешёл на меньшую длину волны. Ничего. Снова повернул ручку настройки. Опять ничего. К этому времени он дошёл до двух с четвертью метров.

– Видишь ли, – заметил он, – на таких коротких волнах работает сейчас совсем немного передатчиков. Возможно, один или два радиолюбителя экспериментируют с ними ради интереса. Конечно, если уодсоний когда-нибудь найдут в достаточно больших количествах и уодсониевые элементы войдут в обиход, всем нынешним системам радиовещания придётся перейти на более короткие волны. В предыдущих опытах я обнаружил, что благодаря уодсониевому элементу можно разделить два сигнала, искусственно созданных в лаборатории, даже если их длины волн крайне близки. А значит, можно не опасаться взаимных помех, чего следовало бы ожидать, будь все передатчики ограничены диапазоном в три с половиной метра. Мне удалось полностью разделить два сигнала, когда разница между их длинами волн составляла меньше одной семисотой метра, и я не сомневаюсь, что с помощью новых усовершенствований смогу добиться ещё лучших результатов. Что ж, думаю, нет особого смысла настраиваться на ещё более короткие волны, пока мы не построим передатчик, способный работать в таком диапазоне.

– Кстати, – сказал я, – раз уж мы заговорили о радио, я столько слышал о возможности принять сообщение с Марса, который, по мнению некоторых людей, населён разумными существами. Как ты думаешь, есть хоть малейшая вероятность, что такое действительно произойдёт?

Уодсон улыбнулся.

– Вижу, ты читаешь воскресные приложения к газетам. На самом деле последние данные, похоже, не подтверждают прежних представлений о том, что на других планетах могут обитать разумные, мыслящие существа. Более того, любые радиосигналы, которые они могли бы послать нам, скорее всего, не смогли бы проникнуть сквозь слой Хевисайда, если только их длина волны не была бы чрезвычайно малой.

– Твоё последнее возражение как раз отлично снимается особыми свойствами уодсониевого элемента.

– Вот именно, – сказал Уодсон. – Теперь нам не хватает только радиста на Марсе. Ну, уже поздно. Пожалуй, нам лучше лечь спать.

Я заснул почти мгновенно, и мне показалось, будто прошло всего несколько минут, когда меня разбудил Уодсон. Сонно повернувшись, я увидел, что он держит в руке фонарик.

– Билл, – прошептал он, – я, кажется, слышал голоса в лаборатории. Наверняка там воры, а мне и думать страшно о том, что какой-нибудь неосторожный грабитель может погубить мой драгоценный уодсониевый элемент. Вот, возьми.

С этими словами он сунул мне в руку автоматический пистолет.

Мы бесшумно спустились в его лабораторию. Сомнений не было: оттуда доносились голоса, точнее – один голос. Для вора, которому по определению положено орудовать в тишине, он был на удивление говорливым. Язык был нам совершенно незнаком.

Мы крадучись вошли в лабораторию через боковую дверь. Внутри было темно. Я вытащил пистолет, а Уодсон приготовил фонарик. Внезапно он щелкнул выключателем, и яркий луч заметался по комнате.

– Руки вверх! – крикнул я.

Ничего не произошло, и голос продолжал что-то бойко тараторить. Уодсон включил верхний свет, но мы никого не увидели. Только тогда я понял, откуда доносится этот звук.

– Радио!

Мы переглянулись, а затем расхохотались.

– Ну, Билл, – сказал Уодсон, – на этот раз я сам себя перехитрил. Должно быть, по ошибке оставил радио включённым. Но всё-таки хотелось бы знать, откуда вещает этот голос. Я совершенно точно никогда раньше не слышал этого языка. Возможно, стоит записать его. У меня есть специальные граммофонные пластинки для самостоятельной записи – с их помощью можно сделать фонографическую запись. Таким образом, мы получим точную копию части передачи.

Не прошло и нескольких минут, как мы уже установили фонограф и начали записывать речь на чистые пластинки. Примерно через полтора часа голос смолк.

На следующий день мы поехали в город с записями и показали их приятелю Уодсона, в качестве хобби изучавшему языки. Он владел не менее чем сорока тремя различными языками и диалектами, так что мы не сомневались, что он прольёт свет на филологическую принадлежность нашего странного образца. Однако он был озадачен не меньше нашего. Впрочем, услышав всю историю, он чрезвычайно заинтересовался и пообещал приехать к нам в лабораторию вечером, чтобы послушать нашего таинственного диктора, если тот заговорит снова. Перед отъездом Уодсон купил про запас изрядное количество чистых пластинок, чтобы мы могли записывать всё, что нам удастся услышать.

Приятель Уодсона появился в восемь вечера, и его тотчас проводили в лабораторию. Голос зазвучал гораздо раньше, чем в предыдущий вечер. В четверть девятого из громкоговорителя вырвалась низкая музыкальная нота, словно кто-то мягко коснулся клавиши рояля. Спустя пятиминутную паузу таинственный голос заговорил снова. Тембр был сочным и чистым, а диктор произносил слова ровно, без малейшего выражения эмоций. Мы включили фонограф, чтобы сделать полную запись сообщения. Филолог слушал с глубочайшим вниманием.

Через час он внезапно повернулся к нам и сказал: