Страница 73 из 84
− Иди давай! − подталкивает меня в спину «отец».
Решив, что сбежать лучше будет в то время, когда все уснут, послушно топаю. Вот уж сквозь мелкие прорехи в мешке всполохи костров виднеются. Вода в котелках шипит, хлебом пахнет и мясом вяленым. Желудок такую трель выдал, что я едва не споткнулась, испугавшись этого звука.
Долго поразгуливать мне не дали: посадили спиной к дереву, и вновь мои многострадальные руки за стволом верёвками перехватили. Спасибо хоть мешок слегка приподняли да напиться дали. Сижу. Прислушиваюсь к окружающим звукам. В сторонке кони всхрапывают. Возле костров ложки по походным мискам позвякивают. Кто-то, судя по всему, уже и спать укладывается.
Как-то там родные мои сейчас? Извелись небось. Повезло ещё, что Клавдия не со мной была. Кто знает, что бы с ней «отец» сделал? Свидетели ему явно ни к чему были. Думается, Артемелиан уже спровадил псарей по нашему следу. Может и не стоит дёргаться? Подождать, покамест мужнины воины меня найдут? Хотя… а вдруг та, что снадобье готовила да духи приворотные, следы замести магией сумеет? Нет. Верно говорят: «На богов надейся, а сам не плошай!» Бежать всё же надобно…
Вот вроде и попритихли все кругом. Затаилась я, вслушиваясь, готовясь рыськой обернуться и дёру дать. Да не тут-то было! Послышался откуда-то издали топот конский. Внутри всё аж встрепенулось! Нашёл меня муженёк любимый, как есть нашёл!
Топот приближается, вот уж народ возле костров зашевелился. Во тьму, судя по всему, вглядываются, переговариваются, гадая, кто ж пожаловал? А в душе всё ликует: сейчас свобода долгожданная придёт. И так мне захотелось в объятиях мужних очутиться, что сил никаких нет. Изъёрзалась вся в ожидании.
− Ну и что здесь у нас? − раздался незнакомый мужской голос.
− Так ночь же, − ответил кто-то. − Негоже по тьме кромешной коням ноги ломать, вот и отдыхаем.
− Отдыхаете, − повторил, и в словах угроза почудилась.
А я гадаю − кто это? Стоит ли внимание привлекать? Только пискнуть хотела, а тут «отец» голос подал, уж его-то я из тысяч узнала бы.
− Император велел доставить её в северный замок. Но поспешать не велел.
У меня от этих слов внутри всё сжалось. Это что ж это такое получается? Не ослышалась ли я? Император сам же и велел меня куда-то доставить? Но зачем? Почему просто не сказал, чтобы поехала? Да и чем я ему в столице мешала? И если меня, словно рабыню какую-то, по рукам-ногам связанную, в тот самый замок везут, то что ж Даниэлу-то ждёт?
И так больно на сердце стало, так горько на душе. А вновь прибывший тем временем фыркнул:
− Император, император… Ни в жизнь бы не подумал, что вы, граф, лизоблюд, коих поискать ещё…
Дальше я уже не слышала. Кровь к вискам прилила, бьётся как церковный колокол, всё вокруг заглушая. А в груди знакомый жар разливается, опаляет нутро, выжигает чувства. Одно хорошо − с ними и боль уходит душевная, а на её место пустота и безразличие приходят. Нет, не к своей судьбинушке горькой, а к тем, кто перечить моим желаниям смеет.
Пламя в груди всё сильнее полыхает, и вместе с ним растёт уверенность − уничтожу их всех. Ни одного подонка в живых не оставлю! Как? Об этом я даже не задумывалась. Просто знала − так тому и быть! И такой покой от этого знания приходит, что ни словом сказать, ни пером описать. Странное ощущение. Чуждое какое-то. Но приятное.
И вместе с этим, неведомым доселе спокойствием, ещё и понимание снисходит: не надобно мне в рысь оборачиваться и словно зайцу трусливому прочь бежать, во мне магия есть, а это сила великая. Эти твари ещё в ногах моих ползать будут, пощаду вымаливая.
Мысленно направляю внутренний огонь к верёвкам, спеленавшим мои многострадальные рученьки. Течёт жар по рукам, кожу да кости опаляя, но я зубы сжала − терплю. Вот уж и палёным запахло, и боль в израненных запястьях нестерпимой стала, но я губу в кровь закусила, чтоб в голос не застонать, и дальше терплю. Ведь что есть боль телесная, коли душу да сердце предательством выжгли?
Осыпались путы пеплом, стянула я мешок с головы, сижу и ноги развязываю не таясь. А чего таиться? Что мне теперь сделается? Больней чем было, уже не будет, а коль не сдюжу я, так убить-то всё одно не убьют. Им же велено привезти меня куда-то, а не убить. Значит, не посмеют они приказа ослушаться. Ну а потом, в крайнем случае, рыськой обернусь да и удеру позорно.
Верёвки спали с ног, сижу, лодыжки растираю, а то далеко ли на затёкших ноженьках уйду? И что странно, в лагере суета, вновь прибывшие своим появлением всех переполошили, но на меня никто не смотрит, словно бы я место пустое. Нет, ну я ж не против, конечно. Лишние проблемы мне ни к чему. А так спокойно в себя приду, и устрою им демоновы печи посередь ночи. Что это такое, я ведать не ведала, но чуяла − не по нраву это нечто моим похитителям придётся.
По телу бодрость, невесть откуда взявшаяся, разливается, да такая, что так и хочется подскочить да в пляс пуститься. Сдерживаю странный порыв, встаю медленно, словно бы от скорости этого действа зависит, приметят меня или нет. Вот уж я и на ноги поднялась, но никто даже не покосился в мою сторону. Чудн
о
. Шаг делаю. Другой… И по-прежнему никакой реакции.
Радоваться бы да бежать прочь без оглядки. Ан нет. Загорелась в груди несвойственная мне жажда мести. Руки аж горят, тянутся к злодеям окаянным. То ли порвать их, то ли придушить? Стоило мне на собственные-то руки взглянуть, так и обмерла я. Даже дыхание сбилось. И было от чего.
На кончиках пальцев колыхалось странное синеватое пламя. Подвела я ладошку к лицу, соединила пальцы, и огонь тот, вовсе не обжигая, а словно ластясь как котёнок, потёк на ладонь, собираясь в лужицу. Залюбовалась. Стою, забыв обо всём, благо никому до меня дела нет. Осторожно потянулась пальчиком другой руки к этому странному огню, а он, словно бы в ответ, навстречу приподнимается. И так красиво при этом колышется, переливается.
Нашла я себе забаву: с одной ладошки в другую синее пламя переливаю. А оно будто плотнее становится, округляется, и в размерах уже до приличного снежка увеличилось. «Вот же чудо чудное, и что мне с тобой делать?» Огонёк тут же встрепенулся и в воздух поднялся, перед лицом моим зависнув. Испугаться бы. Но удивление и любопытство сильнее здравого смысла оказались.