Опалённая жизнь

— Вдруг я поселила в нем какую-то неуверенность своими словами? Не дай бог на

пожаре это будет отвлекать его…

— Я остановлю тебя, — мама похлопывает меня по спине. — Неужели ты действительно

веришь, что в мужчине, который из раза в раз входит в огонь, может так просто поселиться

неуверенность? Он справится со своей задачей просто для того, чтобы ты больше не боялась за

него.

— Почему ты такая мудрая? — я закрываю отяжелевшие от слез веки.

— Потому что я твоя мама.

Я обвиваю ее талию руками, чтобы прижаться к ней в этих странных неудобных

объятиях.

— Не знаю, почему именно сегодня во мне возникло это ужасное предчувствие,

которое буквально кричало, чтобы он остался дома. Просто хотелось быть уверенной, что он

вернется.

— К сожалению, жизнь не выдает гарантийные талоны, но зато она дает нам

возможность выбирать, кому мы можем признаться в своих страхах. И поверь мне, Лола, это

намного ценнее. — Ее пальцы начинают массировать кожу головы. Она всегда так делала по

вечерам, когда заплетала мне косы на ночь. — Знаешь, я тоже не могу назвать себя идеальной

женой. Было множество раз, когда в самые ответственные моменты у меня случались такие

истерики, что папа стоял и хлопал глазами. Но суть в том, что

только с ним

я могла позволить себе эту истерику.

— Это что, должно меня успокоить?

— Нет, — честно отвечает она. — Это должно объяснить, почему ты выбрала именно

его, а он — тебя.

Как работает эта материнская мудрость? Почему я до сих пор не такая умная, как

моя мама? Почему с помощью одного разговора она расставила в моей голове все на места?

Ведь действительно — это огромная редкость найти в жизни человека, с которым ты

можешь поделиться каждым своим страхом. И да, я все еще считаю, что могла бы лучше

справиться с нашим разговором. Подобрать слова, которые не звучали бы так остро. Но разве

это было бы правильно? Я бы в очередной раз подавила в себе страхи и тревоги, спрятала их за

улыбкой, за привычным «все в порядке», которое так легко всегда говорить, лишь бы не

казаться сложной и не выглядеть той, кто слишком много чувствует.

И, возможно, Гарри уехал бы спокойнее, не увидев во мне этой трещины, не услышав

в моем голосе надлома, но тогда это уже была бы не я, а какая-то «удобная» версия меня.

Я прижимаюсь к маме сильнее, вдыхая знакомый запах ее духов, в котором всегда

есть что-то про дом, безопасность и детство, где взрослые точно знают, как устроен этот мир.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент в дверь раздается стук.

Мама поднимается с дивана, удерживая меня за плечи и целуя в лоб.

— Пойду открою. Если это Лили, я официально передаю тебя в ее руки. У меня пирог

сам себя не испечет.

Я сопливо фыркаю и вытираю слезы подолом футболки. Девочки врываются в мой дом

буйным ветром, забыв закрыть за собой дверь. Лили сразу же опускает Джулию к Лео и

приказывает ей:

— Джулия Саммерс, я скажу это один раз, и ты меня послушаешь, маленькая заноза.

— Она смотрит на нее материнским взглядом и указывает пальцем. — Ты. Не. Можешь. Кусать.

Лео. И собак, если уж на то пошло. Держи свой рот закрытым, юная леди.

Джулия хохочет над этим «строгим» тоном своей мамы, пока та пытается сдержать

смех.

— Когда с ними станет легче? — шепчет Лили, плюхаясь на диван.

— Думаю, в восемнадцать, — предполагает Джемма, возвращаясь из кухни с бокалами

алкоголя, который явно необходим нам всем. Спасибо всевышнему, что грудное вскармливание

закончилось, и я снова в игре под названием «За нас, девочки».

— Марк говорит, что Джулия и в восемнадцать задаст нам жару, — Лили выпивает

половину бокала за один глоток. Затем она достает из кармана телефон и звонит Мие по

видеосвязи.

Моя лучшая подруга появляется на экране с повязанным на голове полотенцем,

маской на лице и, думаю, литровым бокалом вина.

— Надеюсь, вы не начали оказывать психиатрическую помощь без меня?

— Нет, — отмахивается Лили. — Мы пока что только заняли делом детей.

Джемма в это время сидит в кресле и выжидающе смотрит на меня.

— Нам нужна какая-то преамбула или сразу перейдем к делу?

Я со стоном засовываю в рот мармелад, который притащила Лили. А потом

рассказываю пьесу под названием «Лола и ее истерика». Девочки слушают меня, лишь изредка

уточняя детали. Джемму очень интересует, посылали ли мы друг друга к черту, ведь, по ее

опыту, это основа драматичных ссор.

— Томас всегда выслушивал мои крики, а потом трахал меня на кухонном столе, —

пожимает плечами она, а мы с Лили стреляем глазами на детей, будто в этом возрасте они точно

знают значение слова «трахал».

— Я сделаю вид, что не слышала этого, — Мия морщится и даже отставляет вино. —

Сколько раз говорить вам, что рядом с моими братьями не может стоять слово «трахать».

— И тем не менее, именно в этом они хороши, — хихикает Лили.

Мия бросает салфетку, будто она сможет прилететь в лоб Лили через экран.

— Слушай, ну на самом деле все не так плохо, — протягивает Лили, возвращаясь к

насущной проблеме. — Я вообще умчалась в аэропорт и планировала улететь от Марка чуть ли не

на другой конец света. Психанула, с кем не бывает.

Джемма кивает, закусывая текилу… печеньем Лео?

— Да-да, мне пришлось везти эту истеричную задницу в Миссулу, пока она заливала

слезами мою машину.

Лили ахает и швыряет в нее подушку.

— А я еще посчитала тебя в тот день милой!

— Я хочу сказать, — Джемма обнимает подушку, которую в нее бросили. — Что мы все

время от времени подвержены выбросу эмоций. Особенно если сдерживаем их большую часть своей

жизни. Наверное, прелесть как раз в том, что эти мужчины —

наши мужчины

— могут смотреть на нас со спокойствием удава, пока мы кричим, убегаем и посылаем их к

черту. Они просто стоят рядом, дают нам выговориться до конца, а потом молча держат в своих

руках и делают вид, что ничего катастрофического не произошло.

Лили кивает так энергично, что ее хвостик дергается из стороны в сторону.

— Согласна, Марк вообще мастер этого. Я могу устроить ему сцену уровня

бродвейской постановки: с криками, слезами и обвинениями во всех смертных грехах — а он