Опалённая жизнь

Глава 16. Гарри

— Нет, Эшфорд.

— Марк, говорю тебе, это отличная идея!

— Нет, это отвратительная идея.

Мы стоим перед загоном Пушинки, местной козы, и тупо смотрим на нее. Она, имея

смелости больше, чем у отряда морских котиков, разъяренно смотрит на нас в ответ.

— А что, я поддерживаю. Пушинка может придать вашей части… как это сказать, —

Нил щелкает пальцами, подбирая слово. — Шарм?

— Я не собираюсь делать талисманом своей части это исчадие ада.

Нил шлепает Марка хлыстом.

— Ты не будешь оскорблять мою козу на моем ранчо, в моем амбаре.

— Теоретически, это ранчо дяди Алана, — рассуждаю я.

Марк кивает и потирает бедро от шлепка Нила.

— Верно.

— Ты сейчас договоришься, и я не разрешу тебе использовать мою козу, — Нил

сужает глаза в мою сторону.

— Не забывай, кто спас жизнь этому животному. Она должна мне до конца моих дней.

— Я поворачиваюсь к Марку и со всей серьезностью продолжаю: — Просто подумай, как хорошо она

смотрелась бы на доске почета. Разве не символично, что нашим талисманом будет животное,

которое мы же спасли?

— Что мы будем делать, когда она сдохнет?

— Ты охренел? — Нил вновь замахивается хлыстом.

— Тише-тише, — я встаю между ними. — Когда она сдохнет… что, конечно же, никогда

не произойдет, потому что козы, очевидно, бессмертны. Да, Нил? То мы просто оставим ее

глупую, но милую мордашку как память. Ты представь, сколько поколений будут помнить о

Пушинке как о животном, держащем в страхе весь город?

Ладно, признаться честно, я имею эгоистичные мотивы. Мысль о Пушинке пришла ко

мне во время разговора с Лолой.

Что, если я дам страху лицо Пушинки? Ведь проблема с огнем началась из-за того,

что я спас эта наглую козу.

Это звучит как бред, но можно же хотя бы попробовать, верно?

— Я вообще не понимаю, почему спрашиваю тебя, — вдруг говорю я.

— Потому что я твой капитан? — Марк приподнимает бровь так медленно, что

становится понятно: терпение у него заканчивается.

Я упираю руки в бока, не собираясь сдаваться, даже если он мой капитан.

— Решение в этом вопросе принимает команда. Мы будем голосовать.

— Я запрещаю тебе, Эшфорд.

— Ты не можешь запретить мне выбрать козу! Что за дискриминация определенного

вида животного?

Марк так злится, что начинает краснеть, и я не могу понять, почему меня это так

веселит и раззадоривает. В теле даже ощущается прилив адреналина, который наконец-то

пробуждает что-то живое и яркое.

— Я уволю тебя, — сквозь зубы говорит Марк.

— Ты не можешь уволить меня, потому что: а) я выполняю твои поручения. — Я

поднимаю руку и отгибаю большой палец, как будто перечисляю аргументы. — И б) я на стороне

народа, а народ захочет козу. — Разгибаю указательный, складывая пальцы пистолетом, и делаю

«выстрел» в сторону Марка.

Он даже не пошатывается, хотя, между прочим, должен быть ранен. Угрюмый

засранец, никакого чувства юмора.

— Малышка, еще никто не сражался за тебя так горячо, правда? — Нил обнимается со

своей козой и смотрит на нас. — Ну что, решено, Пушинка станет звездой?

— Да, — киваю я.

— Нет, — почти топает ногой Марк.

— Все решит голосование.

Мы с Марком уже чуть ли не упираемся лбами, как два, прости господи, козла или

барана. Вдруг между нами появляется Люк и пытается нас разнять, думая, что мы собрались

драться.

— Почему вы оба такие тяжелые? — пыхтит он, пытаясь сдвинуть нас с места. — Что

вы едите?

— Мясо. Козье, — говорит Марк, как полный мудак.

Я изо всех сил пытаюсь сохранять смертоносное выражение лица, но взрываюсь

смехом. Мы расходимся, оставляя тему козы на другой день. На день голосования, если спросите

меня.

Я добьюсь назначения этой козы на должность, и точка.

— Хочешь прокатиться на новом мерине? — Люк хлопает меня по плечу, когда мы

выходим из амбара, и показывает на шикарного коня, бегущего рысью в ближайшем загоне.

Его черная грива блестит на солнце, а мощные мышцы и сухожилия перекатываются

при каждом движении. Он действительно шикарный, уверенный, невероятно сильный.

— Нет, пускай развлекается, пока может.

Завтра утром его запрягут, и начнется тяжелая работа на ранчо.

— Не помню, чтобы ты отказывался от хорошей езды, — Люк поправляет свою шляпу.

Он работает ковбоем в «Дыхании» не первый год, поэтому прекрасно знает, что я частый гость

ранчо.

— Я ездил сегодня на Аметисте, — говорю я. — Не все потеряно.

Да, и эта езда до сих пор отдается в моей спине. Возможно, я слегка переоценил

свои возможности, когда решил запрыгнуть на лошадь одним махом, как раньше.

А ведь я даже не выпендривался перед Лолой, просто сделал это по привычке, но

кожа на спине так натянулась, что лопнула в нескольких местах. После комы мне удавалось

ездить на лошадях, но, видимо, еще слишком рано забираться в седло с прыжка.

Мне пришлось заставить Томаса покинуть вечеринку на десяток минут, чтобы он

обработал мне раны. Я не могу допустить попадания пыли или пота, иначе все может закончиться

очень-очень плохо.

Мой друг как раз подъезжает к нам на Индиго, на которой они сидят с Джеммой, как

пара голубков.

— Вы знали, что на Столетнем хребте начали расти цветы? — спрашивает Томас. — Я

думал, огонь там все выжег.

— Да, — кивает Нил, выходя из амбара с курицей под мышкой. Где он вообще ее

взял? — Пару лет действительно ничего не росло, только этой весной начали пробиваться первые

ростки.

— Моя мама всегда говорила, что крепкое семя знает свое время, чтобы прорасти, —

мой взгляд не отрывается от ярко-оранжевого солнца, опускающегося за Столетний хребет.

Только произнеся эту фразу, я действительно задумываюсь о словах мамы.

Крепкое семя знает свое время, чтобы прорасти…

Почему я думаю о себе и Лоле? За сегодняшний день я не раз ловил себя на мысли,

что, может быть, наконец-то настал момент, чтобы действовать. Чтобы сделать эту женщину

своей.

Я говорил ей с пылкой уверенностью о том, что она не должна бояться делать то,

что хочет. Но я сам годами делаю ровно противоположное.

Стою на месте.

Наблюдаю.

Жду.

Как будто, если буду достаточно терпелив, жизнь сама однажды подтолкнет меня в