Страница 52 из 105
Ковбои выстраиваются возле ограды, и мистер Локвуд начинает свою традиционную
речь о «настоящих мужчинах, лошадях и тяжелой работе». Я отхожу в сторону от толпы, как и
собиралась.
Гарри идет рядом, пока шум праздника постепенно остается позади, и вокруг нас
становится чуть спокойнее — только ветер, запах сена и тихое фырканье взрослых лошадей в
дальнем загоне.
Лео устраивается у меня на плече и начинает жевать край моей рубашки.
— Эй, — говорю я ему. — Ты скоро съешь и меня.
— У него отличный аппетит и, видимо, вкус, раз он собирается съесть тебя.
— О, не думаю, что на самом деле я вкусная, — шучу я.
— Проверим? — не шутит он.
Мы серьезно смотрим друг на друга пару ударов сердца, прежде чем смех вырывается
из меня с громким хрипом. Я шлепаю Гарри по животу, ощущая под пальцами кубики пресса.
— Ты такой ужасный, Эшфорд. Где ты научился этому грязному флирту?
— Эй, — он приподнимает руки в знак капитуляции и ухмыляется. — Я просто сказал
одно слово.
Да, но какое слово. И каким тоном. И с каким греховным выражением лица.
Знаете, есть мужчины, которые отвратительны во флирте. Они делают его каким-то
мерзким и липким, словно жвачка, прилипшая к подошве ботинка. После такого хочется помыть
руки и уйти подальше.
А есть Гарри.
И это… совсем другая история.
Его флирт никогда не звучит пошло. Скорее так, будто он случайно говорит что-то
опасное, а потом смотрит на меня с кривой улыбкой, словно прекрасно знает, какой эффект
произвел.
Мы останавливаемся у старого деревянного забора с несколькими лошадями, лениво
шевелящих хвостами.
Лео тихо лепечет что-то на своем языке и тянет руку к ближайшей из них.
— Думаю, он хочет одну домой, — говорит Гарри.
— Прекрасно, — вздыхаю я. — Мне как раз не хватало лошади в гостиной.
— Ты не особо любишь лошадей, — Гарри не спрашивает, а утверждает. — Поэтому
лошадь в гостиной отменяется.
— Я люблю лошадей, просто…
— Не любишь, когда они сбрасывают тебя с себя.
Я поглаживаю по спине Лео и думаю: «Какова вероятность, что Гарри помнит, что я
упала с лошади, когда мне было одиннадцать?» Это кажется безумием. Даже Мия иногда забывает
об этом и каждый раз предлагает прокатиться мне на своей лошади Жемчужине.
— Да, — я откашливаюсь, а потом оглядываюсь по сторонам. — Настолько очевидно,
что я не разделяю всеобщего восторга к этому празднику жизни?
Гарри пожимает плечами и опирается руками на забор.
— Не знаю насчет остальных, но я знаю, что, хоть ты и умеешь ездить верхом, это
не значит, что ты будешь делать это при каждой возможности. Так же, как и не значит, что
твое присутствие на празднике означает, что ты хочешь здесь быть.
У меня сковывает дыхание от его честности. От честности, которую я сама никогда
не произношу вслух, а просто соглашаюсь с тем, куда меня зовут или где ожидают видеть.
— Это традиция, я должна…
Гарри качает головой и прерывает меня:
— Может быть, ты должна была поспать днем со своим ребенком, Лолс? Может быть,
ты не должна доказывать всем, что «ты в порядке», пока все веселятся, а ты бегаешь за
ребенком? Может быть, традиции не должны иметь для тебя значения, когда ты устала?
Я отшатываюсь, потому что правда колет.
— Я не… — начинаю автоматически.
И тут же замолкаю. Потому что это та самая фраза, которую я говорю всю жизнь.
Я не устала.
Я в порядке.
Мне не сложно.
Гарри смотрит на меня спокойно. Без давления и упрека. Он просто ждет. И это
почему-то хуже, чем если бы он спорил.
Я нервно поправляю Лео на бедре.
— Люди приходят сюда, чтобы увидеться друг с другом, — говорю я, чуть пожав
плечами. — Это вроде как… важное событие.
Он кивает, но взгляд не отводит.
— И ты боишься пропустить его?
— Нет.
— Тогда?
Я открываю рот. И снова закрываю. Потому что настоящий ответ звучит глупо даже в
моей собственной голове.
Я боюсь выглядеть странной.
Я боюсь, что подумают, будто я не справляюсь.
Я боюсь, что скажут: «Бедная Лола, у нее ребенок, она совсем пропала».
Я опускаю взгляд на крошечную ладонь Лео, которая все еще держится за край моей
рубашки.
— Просто… — тихо говорю я. — Иногда легче прийти, чем объяснять, почему тебя
нет.
Гарри медленно выдыхает. Ветер треплет его волосы, и солнце ложится на его плечи
золотыми полосами.
— Лолс, — он произносит мое имя так мягко, что внутри что-то сжимается. — Ты
никому ничего не должна.
Я фыркаю.
— Скажи это нашим семьям, которые одержимы тем, чтобы мы терлись о бока друг
друга, как какая-то стая.
— Я могу.
— Не смей.
Он хмурится, и становится таким серьезным, что температура воздуха падает на
несколько градусов. В его взгляде появляется что-то почти упрямое и даже суровое.
— Тогда скажу тебе. Ты не обязана быть здесь. Не обязана улыбаться, когда
устала. Не обязана делать вид, что все легко.
— Ну, знаешь что, Эшфорд? Я думаю, что ты тоже не обязан носить с собой пейджер,
как талисман на удачу, — я киваю на карман его джинсов, в котором как раз пиликает эта
ерунда. — Так же, как и не обязан делать вид, что полностью восстановился, когда это не так.
Я понимаю, что перешла черту, когда Гарри замирает: его плечи так напрягаются,
что, даже если бы в эту секунду на него свалилась бетонная плита, она раскололась бы.
— Извини, я не должна была…
— Ты права, — прерывает меня Гарри, резко выдыхая. — И не нужно извиняться
передо мной, когда ты явно не чувствуешь вины.
Я нервно покусываю губу, ощущая себя на удивление комфортно, когда пытаюсь
доказать свою точку зрения. Может, дело в том, что Гарри изначально никогда не смотрел на
меня снисходительно.
— Я действительно не чувствую вины, но не потому, что считаю себя правой, а
потому, что, по сути, у нас одна проблема на двоих.
Гарри мрачнее и смотрит куда-то в сторону, позволяя мне продолжить.
— Ты говоришь мне «выбирать себя» и «прислушиваться к себе», но хорошо ли ты
слышишь себя, Гарри?
— Да.
— И что тебе говорит твое сердце и разум?
Он горько усмехается и поправляет бейсболку.
— Если я скажу тебе, то ты подумаешь, что я сошел с ума.