Страница 32 из 105
должности отца к нашей семье всегда было приковано внимание больше, чем к остальным жителям.
Факт того, что половина Флэйминга до сих пор задается вопросом, кто отец Лео, тоже не играет
на руку.
Не поймите меня неправильно, наш город по-своему прекрасен. Я люблю каждую улицу
и каждое «доброе утро» на Мейн-стрит, сказанное действительно от чистого сердца. Люблю
украшенные витрины к ярмарке, посвященной весне, и незамедлительную помощь случайного
горожанина, бросившегося спасать мою коляску при съезде с тротуара.
Но господи, какие все любопытные!
На самом деле, я и сама не прочь собрать все последние новости, словно прогулка
по центральной площади является своего рода прайм-таймом. Сложно отделаться от этой
привычки, когда знаешь, что чем быстрее узнаешь сплетню, тем правдоподобнее она окажется.
Я вдыхаю аромат влажного воздуха и, приближаясь к пожарной части, замечаю в
открытых воротах Лили и Джулию, наблюдающих за физподготовкой пожарных. Планировалось, что
мы прогуляемся по Мейн-стрит, но было бы преступлением пропустить шоу, работающее на благо
овуляции.
— Привет, — я обнимаю Лили и наклоняюсь, чтобы чмокнуть румяную щечку Джулии.
— Папа! — восторженно говорит она и указывает на сурового Марка, издевающегося
над Ноа, который халявит и «неправильно отжимается».
Из меня вырывается смешок, когда Джулия хмурится точно так же, как ее отец. Лили
качает головой и разглаживает маленькую складку на ее лбу.
— Мы вступили в этап подражания. Она повторяет абсолютно все.
— Ну… — вздыхаю я с легким смешком, расстегивая джинсовую куртку. — Скажи
спасибо, что она пока не повторяет слова Марка.
Лили смеется, и в ее смехе нет усталости, как в моем. Да, она тоже мама. И у нее
тоже бывают трудные времена, но… она выглядит иначе. Не знаю, в чем разница, но от нее
исходит это сияние, которого совсем не наблюдается у меня.
— Дай ей время, — говорит она. — Она уже вчера сказала что-то очень похожее на
«черт возьми».
— Не выдумывай, — добавляет Марк, проходя мимо и вытирая полотенцем шею.
Боже, на улице все еще достаточно прохладно, но вся команда обливается потом,
занимаясь с открытыми настежь воротами.
У этих мужчин ДНК викингов, не иначе.
Мы смотрим, как пожарные продолжают тренировку. Кто-то отжимается, кто-то бегает
с утяжелением, кто-то ленится и получает за это громкий окрик.
И тут я замечаю Гарри, который, кажется, тренируется за всю команду. Он не
останавливается ни на секунду. Его движения спокойные, выверенные, без показной резкости. Он
переворачивает огромную шину, будто она весит не больше, чем перьевая подушка.
Я замираю, сама не замечая, как перестаю покачивать коляску. В этом нет ничего
вызывающего. Никакого позерства. Просто мужчина, делающий свою работу. Просто мужчина, у
которого напрягаются мышцы при каждом движении. Просто мужчина, чей пресс мне очень
нравится.
Подайте на меня в суд.
Когда он поворачивается спиной, то у меня перехватывает дыхание. Я видела это
раньше, когда он лежал в больнице. Замечала из-за воротника футболки или рубашки. Но до сих
пор это зрелище ужасает. Не отвращает, просто… заставляет почувствовать всю боль, которую он
пережил.
Вся спина Гарри выглядит так, будто его кожу облили раскаленным воском, который
застыл неровными волнами и грубыми рубцами. Светлые, почти перламутровые участки
пересекаются темными, стянутыми полосами, где кожа навсегда утратила прежнюю эластичность.
Там, где должны быть плавные линии мышц, теперь — следы огня.
Ожоги тянутся вдоль позвоночника, будто пламя прошло по нему медленно,
раздумывая, забирать ли жизнь целиком. Рубцы уходят под лопатку, где пересаженная кожа
кажется чуждой.
Смотря на него сейчас, я не могу не вспомнить, каким видела его еще пару лет
назад…
Не здесь и не сильным.
А в больничной палате, полной запаха антисептика и тишины, которую нарушал
только ровный писк аппаратуры. Он лежал неподвижно, подключенный к трубкам, обмотанный
бинтами и окруженный чужой заботой. Девять месяцев комы — девять месяцев, когда между нами
каким-то образом установилась немая связь.
Я приходила почти каждый день и садилась рядом. Вслух читала ему книги, иногда
сбиваясь, когда слезы подступали слишком близко. Детективы, которые он любил. Романы,
которые выбирала я, потому что в них всегда был хеппи-энд. Иногда просто новости из местной
газеты, будто обычная жизнь могла зацепить его и потянуть обратно.
Книги совершенно невероятным образом соединили наши души так сильно, что иногда
я задумываюсь: «Действительно ли Гарри был без сознания, а не говорил со мной на каком-то
безмолвном языке?»
Я читала, он не отвечал, но я чувствовала и верила, что он слышит. Мы все верили
и навещали его так часто, как только могли.
Сейчас Гарри переворачивает шину. Снова и снова. Его плечи двигаются ровно,
спина напряжена, и ожоги растягиваются, подчиняясь телу, которое он буквально собирал
заново. Реабилитация была для него адом, даже если он старался это никому не показывать.
Я видела, как дрожали его руки, когда он впервые сел. Как стискивал зубы, делая
шаг. Как злился, когда тело отказывалось слушаться.
Гарри поднимает голову, вытирая пот предплечьем. На его татуированных руках тоже
есть следы — не такие страшные, но заметные: искаженные рисунки тату, плотная, чуть более
темная кожа, тонкие линии, пересекающие вены. Напоминания о пожаре на ранчо, который изменил
все, никогда не исчезнут с его тела, но я лишь надеюсь… исчезнут из его души.
Потому что Гаррисон Эшфорд заслуживает быть счастливым.
Он ловит мой взгляд, и все его тело напрягается сильнее, чем когда он работал с
весом. Его руки молниеносно хватают футболку и натягивают ее на себя. В глазах цвета
выдержанного виски, которые всегда источают уверенность, спокойствие, а временами и жаркое
поддразнивание, на мгновение мелькает… страх? Неуверенность?
Не знаю, что именно, потому что эта эмоция длится всего секунду. А затем на лице
Гарри появляется улыбка и взгляд, которым, как мне совсем не скромно кажется, он смотрит
только на меня.