Страница 38 из 238
Глава 12
Посуду для чая мама успела зубами выцарапать на складах райцентра ещё в первый месяц, но за всё остальное ей приходилось драться ежедневно. Характер у неё был настоящий, комсомольский, из тех первых призывов тридцатых годов, которые не ломались ни перед какими трудностями.
— Нина Матвеевна, да угомонитесь вы, — устало ворчал завхоз. — Война только кончилась. И так сойдёт.
— Не сойдёт, — спокойно отвечала мама. — Для детей никогда не должно быть «и так сойдёт».
Она успевала всё: сама стригла завшивленную детвору, лечила им ссадины, готовила школьную самодеятельность. По вечерам мама по очереди ходила по огромным спальням и рассказывала сказки на ночь.
— Нина Матвеевна, а сегодня про Ивана-царевича!
— Нет, про Конька-Горбунка!
— А можно про солдата, который домой вернулся?
Мама улыбалась.
— Сегодня будет сказка про солдата. Только со счастливым концом. Договорились?
Среди малышей она была нарасхват, в коридорах только и слышалось драчливое:
— Нет, сегодня наша очередь!
— Наша!
— Она вчера к вам ходила!
Подол платья и живот матери вечно были в серых разводах от борща — после обеда детдомовские малыши лезли обниматься, отчаянно цепляясь за подол тощими ручонками.
— А завтра тоже придёшь?
— Конечно приду.
Для них она была единственной матерью на все двести душ.
За каждой детской макушкой стояла своя, чёрная трагедия, от которой у меня, взрослого человека, кровь стыла в жилах. Рядом со мной в спальне спали Лёнька и шестилетний Васька из-под Геническа. Он по ночам кричал так, что просыпались все.
— Мамка!.. Не надо!.. Горим!.. — всхлипывал он во сне, отбиваясь руками от невидимого огня.
Мама первой подходила к его кровати, осторожно гладила по голове и тихо шептала:
— Всё, Васенька… Всё прошло. Ты дома. Спи, мой хороший.
Постепенно он затихал, только ещё долго всхлипывал сквозь сон.
Отец его ушёл на фронт ещё в сорок первом и с концами сгинул под Смоленском, а мать с двумя маленькими сёстрами пытались пережить оккупацию. В сорок третьем, во время отступления немцев, в их хату попал зажигательный снаряд. Ваську выбросило взрывной волной в огород, а мать и девчонок завалило горящими балками прямо у него на глазах. Из всей семьи уцелела только дальняя тётка, которая привезла его в Серогозы, сдала на порог и уехала, даже не обернувшись.
Сироты несли в себе этот ужас, и маме приходилось каждый вечер собирать их разбитые души по кусочкам.
Бабе Лизе здесь зарплату вообще не платили, официальной должности у неё не было. Но она честно, от зари до зари, отрабатывала свой хлеб, помогая на кухне и по хозяйству.
Летом в совхозном саду поспели абрикосы, их было много, ветки старых деревьев ломились под тяжестью плодов. Даже две сотни вечно голодных детей не успевали собрать всю падалицу и спелые ветки. Естественно, я тоже принял участие в сборе урожая. Лазил по деревьям, осторожно стряхивая плоды в расстеленные под ними простыни, а потом вместе со старшими мальчишками таскал тяжёлые корзины к кухне. Ладони к вечеру липли от сладкого сока, а рубаха была вся в жёлтых разводах.
Бабушка зря пропадать добру не давала. Она согнала старших девчонок, и вскоре все крыши корпусов были сплошь покрыты половинками золотистых абрикосов — сушили курагу на долгую зиму. Девчонки ловко вынимали косточки, а баба Лиза складывала их в отдельный мешок.
— Не съедайте всё! — покрикивала она. — Пригодится для пирогов.
До революции у неё была собственная кондитерская, и куда использовать эти косточки баба знала. По вечерам она сама раскалывала самые крупные маленьким молоточком, выбирала сладкие ядрышки, сушила и прятала их в холщовый мешочек.
Белла Михайловна со скрипом выделила из заначек сахар, но дала ничтожно мало. Баба Лиза всё равно умудрилась наварить очень кислого повидла для будущих зимних киселей и пирожков.
Ещё бабушка сама мыла малышей в жаркой баньке, бережно тёрла их мочалками, смазывала дёгтем и мазями ранки и чесоточные болячки. После бани она долго расчёсывала девчонкам волосы, заплетала косички, ворча себе под нос. Латала рубашки и пришивала оторванные пуговицы. Ей хотелось хоть ненадолго вернуть этим детям ощущение обычного дома.
Воспитательниц и нянек при детдоме числилось всего трое. Женщины они были хамоватые, ленивые, к чужим сиротам жалости не имели и при малейшей возможности бросали посты и убегали к себе домой, в деревню.
— Присмотрите за малышами, я скоро вернусь, — бросала одна из них, уже завязывая платок.
«Скоро» порой растягивалось до самого вечера. Тогда мама одна бегала сразу по нескольким спальням, разнимала драки, утешала плачущих, укладывала самых маленьких спать. Она терпела это из последних сил, раз за разом предупреждала Беллу Михайловну, просила навести порядок с кадрами, но заведующей было плевать.
Белла Михайловна продолжала открыто, цинично гробить детский дом, набивая собственные карманы. Родные дети Беллы, сытые и холёные, средь бела дня носились по территории детдома с белыми сахарными пряниками в руках. Они нарочно откусывали их маленькими кусочками, а две сотни сирот молча смотрели и сглатывали слюну — таких пряников большинство из них уже давно не видело.
В середине осени завхоз вместе с Беллой* умудрились тайком продать куда-то на сторону всю тёплую детскую обувь, присланную по госпрограмме. Для двухсот детдомовцев на зиму остались одни резиновые галоши, да и те выдавали на босу ногу — без носков и валенок. По утрам ребята, ёжась от холода, по очереди натягивали эти тяжёлые, холодные галоши и шлёпали в них по заиндевевшему двору. К вечеру ноги у многих синели, а малыши плакали, растирая озябшие пальцы. Видеть это было выше маминых сил.
Белла ничего и никого не боялась. И дело было не только в кумовстве с местным РОНО. Я, как человек из будущего, прекрасно понимал, как работали подобные системы. Стоило одному человеку поставить руку на распределение дефицита, как вокруг него очень быстро возникал круг «своих». Один получал мешок муки, другой — кусок сукна, третьему перепадала американская тушёнка, четвёртому — мясо сданной в детдом скотины. Взамен все дружно отворачивались, когда приходило время задавать неудобные вопросы.
Белла Михайловна была еврейкой, пережившей оккупацию. За её спиной стояла мощнейшая, набиравшая в сорок пятом году колоссальный вес сила — Еврейский антифашистский комитет. В газетах вовсю гремели их лозунги.