Страница 37 из 238
Мама очень гордилась тем, как мы себя показали, только Беллу Михайловну успехи детей, казалось, совсем не волновали.
Постепенно в детдоме заработал совет, и в спальнях наконец-то появился относительный порядок. Однако тяжелее всего было переломить ситуацию в столовой. Местный повар и завхоз вообще не утруждали себя культурой быта. Схема раздачи была дикой: ребёнку в единственную алюминиевую тарелку сначала наливали горячий борщ. Когда он его съедал, в ту же жирную миску клали варёную картофелину с солёной селёдкой. А потом туда же наливали сладкий чай.
Смотреть на это было невыносимо. Мама с первого дня пыталась изменить заведённый порядок, но повар только ухмылялся, а завхоз отмахивался:
— Нина Матвеевна, у нас двести детей и полтора десятка целых кружек на складе! Скажите спасибо, что вообще сытые ходят. Война только кончилась, не до этикетов ваших.
Однажды мама не выдержала и обратилась прямо к заведующей:
— Белла Михайловна, вы же еврейка… Вы лучше многих знаете, что такое чужое горе. Неужели вам этих ребятишек совсем не жалко?
Белла Михайловна молча посмотрела на неё, развернулась и вышла из столовой.
И они бы продолжали гнуть свою линию, если бы не один случай.
В тот день я стоял у раздачи и брезгливо смотрел, как в мою миску, где ещё плавал жир от селёдки и прилипла рыбья чешуя, повар равнодушно плеснул из черпака жидкий чай с сахарином. Мой желудок буквально скрутило от тошноты.
— Вы что творите? — не выдержал я, обернувшись к маме, стоявшей рядом. — Мам, посмотри… Это же помои! Мы же люди, а не скотина. Неужели нельзя найти хоть какие-нибудь жестянки, чтобы чай наливать отдельно?
Мой звонкий детский крик разнёсся по всей притихшей столовой. Двести пар глаз одновременно повернулись сначала ко мне, потом к маме. Она посмотрела на мою тарелку, где поверх чайной плёнки плавала рыбья чешуя, потом перевела взгляд на повара. И я вдруг понял: ещё секунда — и мама полезет в драку.
Но вместо этого она стремительно развернулась и почти бегом направилась на кухню, с таким грохотом распахнув дверь, что вздрогнули даже мы в столовой. Завхоз, сидевший за столом и лениво перебиравший накладные, вскочил от неожиданности.
— Вы у меня сейчас сами этот чай пить будете! Из этой же миски, после селёдки! — голос мамы был слышен, наверное, во всём детском доме. — С сегодняшнего дня посуда моется после каждого блюда! Нет кружек? Паша!
Брат, стоявший в дверях, сразу шагнул вперёд.
— Паша! Завтра же бери ребят. Переройте нашу помойку, сходите на сельскую свалку. Все жестяные банки — сюда. Обжечь, отмыть, загнуть края. Чтобы к вечеру у каждого ребёнка была своя кружка! А вы, — она повернулась к побледневшему завхозу, — попробуйте только ещё раз налить чай в грязную миску. Я до облОНО дойду. За такое ответите!
В столовой стояла тишина. Дети замерли, забыв про еду. Никто из них ранее не видел, чтобы кто-то из взрослых так разговаривал с заведующей и завхозом.
На следующий день Пашка с ребятами притащили несколько мешков жестяных банок. Большинство нашли на детдомовской помойке, остальные — на сельской свалке. Банки обожгли, очистили от ржавчины и копоти, загнули острые края, приделали проволочные ручки. Получились пусть неказистые, но вполне удобные кружки.
Повар же стал отправлять тарелки на мойку, а уже потом разливать чай. Казалось бы, мелочь. Но для двух сотен ребятишек это был первый признак того, что здесь начинают жить по-человечески.