Страница 39 из 238
Мама об этом почти ничего не знала, зато я понимал, что любое неосторожное слово о национальности Беллы могло обернуться большими неприятностями. Поэтому спорить с ней следовало только по существу — о детях, продуктах и казённом имуществе.
Впрочем, главной защитой Беллы была вовсе не национальность, а дефицит. Пока нужные люди регулярно получали свою долю — сахар, сукно, мясо, консервы и другие дефицитные продукты, — никто не хотел замечать, что две сотни сирот ходят голодными и босыми.
Белла Михайловна твердо знала: «свои» в обиду не дадут. Любую попытку местной районной прокуратуры или приехавшей русской учительницы Нины проверить её склады она могла одним звонком наверх превратить в политическое дело, обвинив правдоискателей в «антисемитизме». Это был безупречный щит. Районное же начальство предпочитало сыто кормиться с её рук. Сукно со складов, мясо тех самых сданных родственниками коров, американская тушёнка — всё это жирными ручьями утекало на «нужные» адреса, гарантируя Белле абсолютную неприкосновенность.
— Ниночка, брось ты это, — тихо говорила баба Лиза вечером в нашей каморке, пока мама, сжав зубы, писала очередное заявление. — Не стену ты пробиваешь, дочка. За Беллой такие люди в Киеве да в Москве стоят, что тебя в один день отсюда вышвырнут, а деток всё равно обувью не обеспечишь. Только себя поднимешь на штыки. О своих мальчиках подумай. Куда мы пойдём, если тебя посадят?
— Не могу я молчать, мама! — Нина резко бросила перо на стол, и фиолетовая клякса уродливо расплылась по бумаге. — Они в калошах на босу ногу будут прыгають по снегу! В калошах! Шураик там, на фронте, кровь проливал не ради того, чтобы эти тыловые крысы сирот обкрадывали, прикрываясь своими связями! Пусть увольняют, но я это так не оставлю!
Мать, больше не надеясь на разговоры, и написала заявления со всеми фактами воровства — в районный отдел народного образования и облОНО. Она писала долго, перечисляя каждый исчезнувший мешок муки, каждую пару обуви, не дошедшую до детей. Отдельно вспомнила и случай с сахаром: грузчики божились, что мешки сгрузили прямо во дворе у Беллы Михайловны, а на детдомовский склад из них попала едва ли треть. Закончив, перечитала письма дважды, мать сложила листы, заклеила конверты и долго сидела молча.
Пашка тяжело вздохнул и только сказал:
— Правильно. Терпеть больше нельзя.
У меня мнения на этот счёт не имелось. Конечно, уже не тридцать седьмой год, но полететь могли головы всех причастных и непричастных. Белла Михайловна имела прочные связи в райцентре, и толку от маминого письма могло не быть. Собственно так и случилось.
Заявление в райОНО тихо спустили на тормозах, а нам дали понять, что правдоискателей здесь не любят. Атмосфера сгустилась до предела. Белла Михайловна теперь смотрела на маму волком, повар на кухне демонстративно швырял бабе Лизе грязные тряпки для стирки, а Пашку завхоз привлекал к самым тяжёлым работам, не принимая отказа. При встрече сотрудники детдома стали отводить глаза, разговоры обрывались, стоило маме войти в кабинет, а сам завхоз уже не ухмылялся, как прежде, — только молча смотрел исподлобья.
Не знаю, какие именно махинации скрывались за распределением материальных благ для детского дома и кто конкретно прикрывал заведующую, но маму из Серогоз убрали технично. Её вызвали в районный отдел образования. Вернулась она только к вечеру — усталая, бледная, с крепко сжатыми губами. Сняла платок, молча села на табурет и лишь спустя несколько минут тихо сказала:
— Собираемся. Меня переводят.
Чиновники предложили ей другое место работы, прозрачно намекнув: если она откажется и продолжит упорствовать, результат для всей семьи будет самым плачевным. В сорок пятом году такие намёки понимали с полуслова. Рисковать Пашкой и мной мама не стала.
Мы уезжали седьмого ноября, прямо в день главного советского праздника. Пока весь райцентр маршировал на параде, мы грузили свои скромные пожитки: узлы с одеждой, ковёр, несколько книг, драгоценный чайный жестяной короб с письмами и фотографиями. На улице стоял холодный приазовский ноябрь: снега ещё не было, но земля уже промёрзла до каменной корки. По голой степи свободно гулял колючий северо-восточный ветер, забираясь под одежду и обжигая лицо сухим холодом.
Наш приёмыш Лёнька, которого мы когда-то подобрали на станции и привезли сюда, рыдал в три ручья, размазывая слёзы по лицу. Я всё это время искренне сопереживал этому пацану, присматривал за ним и опекал как мог. Мы всем сердцем хотели забрать его с собой, но ничего не вышло.
Буквально незадолго до нашего отъезда в детдом приехал милиционер. Выяснилось, что Лёньку разыскивают, и настоящая его фамилия — Водзименский. Оказалось, у его матери было много детей, муж погиб на фронте, и женщина сама отправила сына побираться на станцию Нижняя Лепетиха, чтобы дома осталось на один рот меньше. Мы этого не знали, а сам Лёнька сознательно промолчал про мать и соврал, что не помнит фамилию.
Мой взрослый разум понимал этого пацана: там, на станции, он просчитал шансы на выживание. В детском доме, да ещё под моим покровительством и защитой нашей мамы, ему было в сто раз лучше, безопаснее и сытнее, чем с родной матерью. Повезло, что его всё же оставили в детском доме. Это была обычная практика, когда детей сдавали на воспитание государству при живой матери.
Перед самым отъездом Лёнька крепко обнял сначала маму Нину, потом Пашку. До меня дошёл последним.
— Валя… ты ведь меня не забудешь?
— Не забуду, — ответил я. — И ты нас не забывай.
— А ты… приезжай потом.
Я только молча пожал ему руку. Мы оба понимали, что никаких «потом», скорее всего, не будет. Баба Лиза поправила на мальчишке шапку и, с трудом сдерживая слёзы, произнесла:
— Береги маму. Она у тебя одна.
Лёнька опустил голову и едва слышно ответил:
— Постараюсь…
Машина тронулась, поднимая холодную степную пыль.
Машину из Серогоз нам выделили из РОНО — чиновники явно торопились поскорее выставить неудобную правдоискательницу за пределы района. В качестве компенсации маме пообещали, что на новом месте назначения будет полноценная школа-десятилетка, где сможет продолжить учёбу Пашка.
Лёнька Водзименский оставался стоять у саманного забора в нашей синей шерстяной матроске, неловко вытирая рукавом глаза. Мы снова возвращались в полную неизвестность колёсной жизни, но мамина совесть была чиста, она сделала всё, что смогла.
* Реальный факт, реальные события, реальное имя — Белла Михайловна.