Страница 26 из 44
— Свали в туман, Алисочка, — ко мне плывет Полина, громко цокая каблуками, — пап, ты как.
Алиса обиженно отступает и зло зыркает на Полину.
— Я свадьбу отдал Ванюше, — неторопливо иду вперед, — ты.. — кошусь на дочь, — маме отправила видео?
— Отправила.
— Что она ответила?
37
— Какой же дурак, — выключаю телефон и откладываю в сторону на кухонный стол. — Что творит.. — вздыхаю и шагаю к холодильнику. — Видно же, что подставился.
Я уже в раз в десятый пересмотрела драку Павла с бывшим Божены.
Я почему-то не удивлена тому, что объявился бывший Божены.
И совсем не удивлена, что этот здоровяк любит Божену вопреки всему, но это не значит того, что Божене повезло.
Смеюсь.
Иван жизни не даст любимке, у которой свои планы. Например, у нее был замечательный план вырваться на тот уровень, где бы она расхаживала красивая по благотворительным вечерам и выбирала брендовые носочки малышу.
А тут Ваня.
С Ваней не будет денег. Не будет высшего общества. Ваня увезет Божену в деревню, посадит у коровы и заставит доить молоко. Кстати, о молоке..
Лезу в холодильник.
Беру бутылку молока и неторопливо выхожу из кухни.
Я сейчас включу какое-нибудь унылое кино о любви и буду пить молоко прямо из бутылки.
Буду наслаждаться жизнью. Может, засну пораньше и отосплюсь.
Мне надо после свадьбы Паши восстановиться.
Когда я захожу в спальню, то слышу какой-то неразборчивый шум на улице. Я подхожу к окну и напряженно щурюсь в темноту. Ставлю бутылку на подоконник.
Может, соседская собака?
Не хватало, чтобы грабитель на ночь глядя заявился. Я не готова паниковать, вызывать полицию и потому еще ждать, когда полицейские приедут.
За молодыми яблонями шевелится темная тень, а затем на дорожку выходит злой Паша.
Фонарики, спрятанные под кустиками декоративного щавеля, вспыхивают и освещают его зловещую фигуру. В руках он что-то держит.
Пришел порешить меня?
Туфли. Выдыхаю, он держит мои туфли, которые у меня забрала мама.
Он приглаживает волосы и делает шаг по дорожке к дому, а затем резко останавливается и поднимает взгляд.
Господи, да я уже отсюда вижу, что у него вся рожа опухла и посинела. Жуть какая.. Я торопливо выхожу на открытый балкон.
И где-то потерял пиджак.
Крепко сжимаю перила и наклоняюсь вперед, чтобы лучше рассмотреть лицо Павла в полумраке.
— Что, ты даже не спросишь, зачем я пришел? — задает глухой вопрос Павел.
— Ты через забор, что ли, перелез?
— А у меня был выбор?
— Паш, тебе сколько лет?
— Сорок пять, — разводит руки в стороны, — спасибо, что напомнила. И да, — заявляет он, — сейчас через забор я не так ловко перебираюсь, как раньше.
Я замолкаю. Сжимаю перила крепче.
Тон у Павла шутливый, но под ним я чую то, что в моей груди отзывается тоской. Тоской по молодости, ловкости и энергии.
Фонарики под щавелем бросают на его лицо жуткие тени – синяк под глазом сливается с тенью в одну пугающую вмятину на половину лица, а нижняя часть у челюсти распухла.
— И дерешься ты тоже иначе, — хмурюсь. — Проиграл. Ты раньше никогда не проигрывал, Паша.
— Все случается в первый раз, моя дорогая, — он смеется. Руки так и разведены в стороны. — Когда-то я и не изменял, а потом раз.. и пошел изменять.
— Ты хочешь поговорить о первом разе с Боженой?
В груди поднимается гнев. Подумываю схватить с комода бронзовые статуэтки ангелочков и запустить в ночного гостя.
— Не было у меня вины, — с мужским вызовом откровенничает мой бывший муж, — я был в своем праве оттрахать любую бабу, которая мне понравится.
— Вот же сволочь.. — шепотом отвечаю ему.
— И ты, — он вскидывает руку, в которой держит мои туфли, в мою сторону, — позволила мне так думать.
— Так это я виновата?
— Да.
Он швыряет мои туфли на мокрую от росы траву перед крыльцом. Одна падает на бок, вторая подпрыгивает и замирает каблуком вверх.
Вновь смотрит на меня, а я почему-то его не прогоняю, хотя стоило бы. Зачем мне все это выслушивать? Зачем вникать в его обвинения?
— Еще пять лет назад я бы мысли не допустил о другой бабе, Мира! — повышает он голос.
Ему отвечает лаем собака на соседней улице.
— Ты будешь спорить со мной или нет, Мира?! — рявкает Паша. — Давай, начинай говорить, что я охамел и чтобы валил со своими тупыми обвинениями к Божене!
А я почему-то молчу. Только перила балкона сжимаю до боли в суставах.
Позволила думать?
Позволила думать, что он имеет право на любовницу и отношения на стороне? Меня пробивает короткий озноб до костей.
Да, позволила.
Наверное, надо быть сегодня ночью откровенной и честной, чтобы мне и Паше освободиться. Я.. сейчас чувствую его усталость, и сегодняшние наши провокации друг для друга, наверное, были последними вспышками той любви, которая нас столкнула.
— Позволила, — тихо отвечаю я.
Паша замирает в удивлении. Он все же не ждал от меня честности. Да я сама ее не ждала. Я даже не моргаю и лишь тяжело сглатываю.
Я захожу обратно в спальню, закрываю дверь.
Забираю с подоконника бутылку молока. С кровати подхватываю теплый халат и выхожу в коридор.
Обиды нет.
Ревности нет.
Гнева нет.
Я внутри — пустая, а значит, готова к правде, которую нам с Пашей стоило проговорить несколько лет назад.
Но мужья и жены так боятся быть честными друг с другом, а страх уходит лишь тогда, когда уже нечего терять.
Выхожу на крыльцо. На верхней ступени сидит Паша и смотрит на ночное небо.
— Они же мертвые..
— Кто? — испуганно спрашиваю.
— Звезды, — Паша пожимает плечами, — они же дохреллион лет назад погасли, а.. мы любуемся ими.
38
— Ты никогда не любила пить молоко, — говорит Паша, когда я делаю несколько крупных глотков из бутылки.
Оно сладковатое, жирное, густое. Обволакивает весь рот.
Выдыхаю и протягиваю бутылку Паше:
— Теперь люблю.
А почему не любила?
Потому что у меня в семье было не принято пить обычное молоко. Оно могло быть добавлено в кофе, чай, в выпечку, но пить чистое молоко? Да ещё и с горла?
Фу! Отвратительно! Так пьют только деревенщины! И мы же не телята, чтобы пить вот так просто молоко без причины.
— Будешь, нет? — спрашиваю я.
Павел забирает у меня бутылку, прикладывает горлышко к губам, и я вижу, как по его опухшему лицу пробегает судорога боли.
— Господи, Паш, ты зачем на драку согласился?
— А почему нет?
Он делает ровно три глотка.
— С такой же причиной ты мне и начал изменять?
— Да, — отвечает он. — А какая у тебя была причина динамить меня?
Я открываю рот, но он вскидывает руку:
— Только давай без этого нытья о том, что у тебя проблемы со здоровьем.
— Это не нытьё.
— В любом случае этих проблем у тебя не было два-три года назад, — Павел щурится. — Ты начала от меня морозиться задолго до твоих проблем с гормонами.
— Я не хотела, — пожимаю плечами, — тебя.
Убийственная честность, которую я могу позволить только сейчас. И она не обвиняет, не оправдывает.
— После сорока для женщин это нормально, — я улыбаюсь, и эта улыбка — просто сокращение мышц на лице.
Павел хмурится и не спешит кричать мне, что за глупости я говорю. Что я придумала какую-то ахинею, ведь в сорок лет женщины ещё ого-го и а-га-га, но наши матери, пусть и недолюбливают друг друга, одинаковы в своём мировоззрении, которое они и нам транслировали: бабий век короток, и после сорока женщина медленно, но верно теряет привлекательность, сексуальную энергию, и она должна оставить постельные утехи.