Страница 27 из 44
А ещё это неприлично для женщины в определённом возрасте быть зацикленной на сексе.. Да и вообще, когда дети выросли, нужно отлучать мужа от себя, чтобы нервы не мотал со своими приставаниями.
Может быть, по крови я не дочь моей матери, но.. она меня воспитывала. Она вдалбливала в мою бедовую голову многие истины, которые оказались ложными.
— После сорока можно задуматься уже о раздельных спальнях, — говорю я Паше. — А то.. сон становится чутким, а храп и пердёж уже не радуют, а не дают спать.
— Я не храплю, — Паша щурится.
— Ты в этом так уверен? — улыбаюсь шире.
— Я не храплю, Мира, — вот сейчас Паша возмущён.
— Бывает, что похрапываешь, — приближаю своё лицо к опухшей морде Павла, — бывает, Паша.
— Мой отец тоже говорил про раздельные спальни, — Паша пытается прищуриться через боль, — про пердёж он так открыто не говорил, как твоя мать.. но сказал, что зачем лишний раз смотреть, как жена..
— Что?
— Как жена разглядывает в зеркале морщины и выдёргивает волосы из носа.
— Я никогда не выдёргивала волосы из носа при тебе, — теперь возмущённо ахаю я. — Да и что в этом такого?
— Да тебя мой храп, оказывается, превратил в бревно! Хотя я вот совершенно не вижу проблемы в милом похрапывании любимого мужа.
— Может, ты просто уже не был любимым?
Молчание. Я жду, что Паша взорвётся праведным гневом и яростью на моё жестокое предположение.
— А я тебе говорил, Мира, — его лицо ещё на сантиметр ближе. — Я же тебе об этом и говорил.
— Если бы ты меня любил, то сам бы вызывался выдёргивать мои волосы из носа.. — шепчу я и хмыкаю с вызовом.
— Я бы тебе ещё какой-нибудь золотой пинцетик подарил с.. — он тянется ко мне и аккуратно убирает волосы, открывая ухо, на котором висит рубиновая капля, — с рубинами.
Один глаз у него полностью заплыл, а второй прожигает во мне дыру.
— Ты сейчас серьёзно про пинцет, Паша?
— Леди должна изысканно выдёргивать волосы из носа. Разве нет? — усмехается. — Но тебе бы опять не понравился мой выбор подарка.
— И с пинцетом я бы была справедлива в своём недовольстве, — отмахиваюсь от его руки и забираю бутылку молока.
— Если бы любила, то была бы довольна и оценила бы старания мужа, который у какого-нибудь итальянского ювелира заказал бы изысканный пинцет.. Кстати, брови-то ты подщипываешь, — Паша посмеивается, — каким-то простеньким невзрачным пинцетом. Ты его поменяла?
— Вот же прикопался к моему пинцету! — повышаю голос.
— Да надо было тебе и подарить нормальный пинцет! — гаркает на меня несдержанно Паша. — И посмотреть на твоё недовольное лицо.. И знаешь, тебе бы пришлось пользоваться этим пинцетом, — шипит мне в мой сердитый профиль, — чтобы убедить меня, какой я очаровательный подарок подарил.
Я поджимаю губы и вижу себя у зеркала в спальне с золотым пинцетом, инкрустированным кровавыми рубинами. Подношу кончик пинцета к левой брови, подцепляю жёсткий волосок и ловлю в отражении взгляд Павла, который лежит на кровати и чешет бубенцы под одеялом. Зевает во весь рот с громким звуковым сопровождением. И с удовольствием причмокивает.
Романтика, мать его!
Я аж вскакиваю и зло присасываюсь к бутылке молока.
— Что ты так разнервничалась из-за пинцета?
— Дело не в пинцете, — я оглядываюсь и вытираю рот тыльной стороной ладони. — Знаешь, может, если бы я чуть позже узнала о Божене, то мне было бы лень скандалить. Ведь в какой-то момент мне стало лень с тобой о чём-то важном для меня говорить. Например, о том, что мне не нравилось, когда ты лез ко мне целоваться с утра, не почистив зубы. Проще было перетерпеть. Божена могла быть равна для меня не свежему дыханию, которое можно перетерпеть.
— Значит, мне надо сказать моей маме спасибо, — Паша не отводит от меня взгляда. — Лучше быть в разводе с тобой, чем быть каким-то недоразумением, которое надо перетерпеть.
39
— Да поздно уже, — вздыхает Паша, когда я ему протягиваю пакет со льдом.
я тоже вздыхаю, а после.. одной рукой придерживая бывшего мужа за затылок, я прижимаю лед к его опухшей роже. Он аж вскрикивает. С громкими матами.
— Какой ты неженка, Паша, — хмыкаю я.
— Больно, Мира, — рычит он.
— Сам подставился, — прижимаю лед к лицо Паши сильнее. — ты же видел, что таким кулаком, как у Вани, можно сваи забивать.
Моим пальцам тоже больно от холода, но я терплю. Мне эта боль нужна, чтобы напомнить — я еще жива.
— Ты можешь так не давить.. — шипит Паша. — какая ты у меня нежная кошечка.. аж плакать хочется..
Убираю пакет со льдом и заглядываю в уцелевший взгляд Паши. Другой совсем заплыл.
— Нежная кошечка у тебя теперь Божена.
— Теперь она тоже будет бывшей женой, — хмыкает Паша самодовольно, и опять рычит от боли, когда я припечатываю пакет со льдом в его рожу.
— Как я могла столько лет с тобой прожить?
— Любила, — бубнит под пакетом Паша. — А как меня такого не любить-то было?
И непонятно, он сейчас смеется или плачет от боли.
— Любила, — соглашаюсь я. — Так любила, что аж сама не верила в свое счастье.
Грустно.
Я вроде помню, как Пашу любила и как сердце колотилось, но все эти воспоминания покрыты пылью тоски и разочарования, которое поселилось в сердце после.. да, наверное, после двадцати лет брака все начало скатываться к молчаливым вечерам и к желанию повернуться спиной, когда ложились спать.
— Справедливости ради, я тоже любил. Такой же тупой, как Ваня был.
— Зато сейчас ты умный. Рога наставили, а ты и рад, — цыкаю, — все, давай сам держи пакет. У меня рука замерзла.
Паша сменяет мою руку, и я прячу замерзшую ладонь в подмышку. Сажусь за кухонный стол рядом с Пашей.
— Я думала.. Думала, а был бы толк, если бы два года назад ты сказал, что хочешь развестись.. Сказал бы мне, а не своей маме.. — я кисть почти не чувствую. — Не было бы толка. Я бы невероятно оскорбилась, поругалась, заявила бы, что ты с жиру бесишься и что у нас ведь все хорошо..
— Ну, мне мама примерно то же самое сказала, — Паша отвечает спокойно, — что я лишь подниму скандал, а есть ли в нем смысл?
— Если так.. то когда был тот момент, который все определил? Тот момент, когда мы могли..
А вот тут и самая главная проблема для все семей и брака.
Не существует того самого момента, когда можно все предотвратить и осознать. Семьи к разводам идут годами. Медленно и верно.
А потом.. раз и все ломается, потому что ничего не осталось.
Мы просто.. перестали друг друга видеть. Слышать. Перестали замечать, что «всё хорошо» — это не про тишину за ужином и спину в постели.
Это про.. про желание что-то сказать. Про желание коснуться просто так. А у нас это желание усохло. По чуть-чуть. Каждый день по чуть-чуть.
Наш брак как дерево, ствол которого изнутри жрали черви. Стояло годами зеленое, а потом рухнуло.
Все еще зеленое, но мертвое. Мертвое изнутри.
На кухне повисает тягостное молчание. Боль в ладони сменилась неприятным жжением. Я вытаскиваю руку из-под подмышки, разминаю онемевшие пальцы.
— Я лишь помню тот день, когда захотел развода.
— Что тогда было?
— Я проснулся, — переворачивает пакет со льдом, — а ты спишь. И в комнате такой сумрак холодный и ты сопишь в подушку. И не хочу, чтобы просыпалась..
— Паша, блин!