Фронтир

— И тут вышел полный облом, — закончил Джон с интонацией человека, объявляющего о начале второго акта трагикомедии. — Корабль не способен покинуть Землю до тех пор, пока на его борту не присутствуют две трети членов базовой команды. А команда эта, на случай, если кто запамятовал, включает восемь персон: меня, Изю, Кеито, Гоги, Нику, Бусю, Кешу и, разумеется, нашего бессменного командира.

Арифметика, признаюсь, не самая сложная — две трети от восьми округляются вверх до шести, — но именно эта простота и придавала ситуации особый трагикомический привкус. Корабль, выходит, готов был тронуться с места исключительно при условии, что мы, шестеро из восьми, лично взойдём на борт, и только после этого его можно будет доукомплектовать той самой сотней специалистов в качестве пассажиров.

— То есть, — медленно произнёс я, чувствуя, как идея обретает форму прямо у меня на глазах, — лететь предстоит нам.

— Лететь предстоит вам, — с почти отеческой теплотой подтвердил Джон.

Реакция присутствующих оказалась настолько единодушной, что в иных обстоятельствах я бы даже умилился подобному командному духу. Все, как один, отказались.

Первым высказался Изя — и, надо признать, высказался с тем особым пафосом, который генерал умел извлекать из самых, казалось бы, прозаических обстоятельств.

— У меня слишком много дел на Земле, — заявил он, выпрямляясь в кресле с видом человека, чьё патриотическое чувство долга только что подверглось незаслуженному оскорблению. — Кто, по-вашему, будет следить за тем, чтобы наши доблестные вооружённые силы не разбежались окончательно при первом же упоминании о пришельцах? Я, между прочим, единственный человек на этом континенте, способный одновременно успокоить генеральный штаб и не дать журналистам устроить истерику.

Учитывая, что последние две недели основным занятием Изи, насколько я мог судить, было неспешное созерцание закатов в компании дорогого виски, патриотический пафос прозвучал особенно убедительно — в том смысле, что не убедил совершенно никого, включая, подозреваю, самого Изю.

Кеито отказался куда сдержаннее, что, учитывая его обычную невозмутимость, само по себе свидетельствовало о серьёзности мотива.

— Я сейчас оформляю апелляцию, — произнёс он тихо, тщательно подбирая слова, как он всегда делал, когда речь заходила о чём-то по-настоящему важном для него. — Об отмене одного из пожизненных заключений моего соотечественника.

Я невольно напрягся, пытаясь вспомнить, о ком именно идёт речь — благо в нашей весёлой компании память о прежних приключениях имела свойство путаться, особенно если приключения происходили в параллельных версиях реальности, которые я предпочитал не вспоминать вовсе. Накамура, мелькнуло у меня в голове чужое, неправильное имя — и тут же отступило, уступая место более достоверному воспоминанию. Никакой не Накамура. Онозаки Кеита — программист, гениальный хакер, человек, ухитрившийся внести правки в шифровальные протоколы АНБ из чистого, не отягощённого здравым смыслом упрямства, и за это получивший пятьдесят пожизненных сроков заключения в Гуантанамо. Тот самый создатель программы Алекс, чьё имя — по чистой случайности, а может, и не вовсе по случайности, как любят шутить в нашей компании про божественное провидение и его специфическое чувство юмора, — полностью совпадало с именем нашего собственного Кеито. Совпадение, которое в своё время заставило не одного члена команды поломать голову над вопросами реинкарнации, клонирования и прочей метафизики, прежде чем все сошлись на простом и скучном объяснении: имя действительно распространённое, что-то вроде нашего Иванова Ивана Ивановича.

— Тёзка, — констатировал я вслух, не столько для Кеито, сколько для собственного успокоения.

— Тёзка, — подтвердил Кеито с лёгким, почти незаметным кивком. — Пятьдесят сроков — это, разумеется, неприлично избыточно даже по американским меркам. Адвокаты полагают, что один из них можно снять чисто на процессуальных основаниях. Я обещал довести дело до конца. Соотечественники, — добавил он со своей всегдашней суховатой иронией, — должны держаться друг друга. Даже если один из них всего лишь однофамилец, а другой узнал об этом совпадении довольно странным образом.

Возражать против подобной аргументации было решительно невозможно — отчасти потому, что в ней присутствовала своя извращённая логика, отчасти потому, что Кеито, произнося её, выглядел настолько серьёзным, насколько вообще способен выглядеть человек его темперамента.

Резоны Ники, Гоги и Кеши оказались, как ни странно, на удивление однотипными, хотя и облечёнными в индивидуальную форму. Ника, разумеется, заявила, что у неё «открыты дела в трёх судах и записи в двух клиниках» и что Содружество Миров может, по её выражению, «подождать, оно никуда не убежит, в отличие от её адвокатов». Гоги, только-только усевшийся в мэрское кресло, развёл руками с видом человека, которого просят оставить новорождённого ребёнка без присмотра ради увлекательной экскурсии, и пробормотал что-то о незаменимости и о городском совете. А Кеша вообще не произнёс ни звука — по крайней мере, ни звука, доступного человеческому уху.

Дело в том, что осёл, открыв рот, всего-навсего фыркнул — но в головах у всех присутствующих этот фырк отчётливо развернулся в связную мысль, исполненную благородного возмущения: «Сегодня корпоратив. Корпоратив, который я заслужил. Две недели переговоров с городским советом, три митинга, разогнанных исключительно силой моего голоса, и вы хотите, чтобы я всё это пропустил ради какой-то периферии? Да я лучше повторно разгоню совет — для профилактики».

Умение различать мыслеречь Кеши, оставшееся за всеми нами с Терры — единственный, кажется, навык, который пережил возвращение в физический мир столь же благополучно, как и сам осёл, — в очередной раз продемонстрировало свою универсальность: даже Изя, никогда не отличавшийся повышенной чувствительностью к чужим эмоциям, среагировал на ослиную тираду одобрительным хмыканьем.

— Возражения, — произнёс Джон тоном, не допускающим даже намёка на дискуссию, — не принимаются.

Он обвёл присутствующих взглядом — спокойным, доброжелательным, почти отцовским взглядом, который я научился бояться значительно сильнее, чем откровенную ярость.

— Отступники, — продолжил он всё тем же бархатным тоном, — будут караться со всей строгостью. Применительно к характеру и роду деятельности каждого, разумеется — я ведь не садист, я просто методичный человек.