Фронтир

ИИ сообщил, причём с той тщательно выверенной интонацией, в которой угадывается желание произвести должное впечатление, что самой большой нашей наградой за всё пережитое является звездолёт. Настоящий. Висящий сейчас на орбите и ждущий. Не военный и не исследовательский — именно такой, который по всем параметрам имел полное и законное право пересечь карантинную зону, выставленную вокруг Земли, и достичь Содружества Миров. Того самого Содружества, где живут те самые Старшие Расы, которые выставили нас на конкурс по выживанию и теперь ждут результатов, как обычные любопытные зрители — слегка уставшие, но с нетерпением.

В Содружестве Миров можно было приобрести технологии. Знания. То, что позволило бы Земле соответствовать стандартам, достаточным для положительного решения Большого Жюри. Большое Жюри соберётся через пятьдесят лет. Это не очень много, но и не мало — примерно столько же, сколько займёт дорога туда и обратно, если верить тем расчётам, которые ИИ предпочитал не уточнять. Альтернатива была проста: Земля либо получала статус полноправного члена Содружества, либо её просто не становилось. Не войной, не катастрофой — просто стирали из реальности с той же деловитостью, с которой ликвидируют устаревший проект. Человечество рассматривалось как эксперимент, и у эксперимента могли быть разные итоги.

Я обдумывал это примерно сутки. Потом ещё немного. Потом перестал обдумывать и принял решение, которое мне, если честно, казалось совершенно очевидным с самого начала, хотя я и потратил на путь к нему неприлично много времени.

Это больше не моя проблема.

Нет, я понимаю всю сомнительность данного тезиса. Понимаю, что именно так рассуждают люди, которые потом жалеют. Понимаю, что десять миллиардов человек — это серьёзный аргумент против бытовой безответственности. Понимаю. Всё понимаю. И тем не менее твёрдо стою на своём: мы сделали своё дело. Мы прошли через Отстойник, через Свалку, через Мир Апокалипсиса, через Королевскую Битву, в которой ставкой была жизнь, а не фишки. Мы выиграли. Мы получили свою награду. И где в этой последовательности событий написано, что я лично несу ответственность за следующий этап? Кто-то должен был поставить точку в списке «мои обязательства перед человечеством», и я с удовольствием эту точку ставил.

Поэтому я связался с Джоном, с Изей, с Кеито — единственными людьми, которые имели соответствующие допуски, знали настоящую картину происходящего и в теории должны были иметь выход на тех, кому полагалось этим заниматься, — и передал через них простое и ясное сообщение: корабль передаётся в распоряжение ООН. Пусть разбираются. У них есть комитеты, есть бюджеты, есть специалисты, которые всю жизнь ждали именно такого момента. Вот он, этот момент. Пожалуйста.

Джон выслушал это сообщение с характерным хмыком — тем самым, который у него означает «ну-ну, посмотрим». Изя сказал что-то на трёх языках, из которых я знал только один, но контекст в целом понял. Кеито промолчал, что было красноречивее любых слов.

Оказалось, что всё не так просто.

Собственно, я должен был это предвидеть. Потому что когда что-то кажется простым — отдать корабль, умыть руки, жить дальше, — жизнь неизменно находит способ показать, что простота была иллюзией, а сложность только ждала подходящего момента, чтобы выйти на сцену. Я снова был не прав. Это была уже не первая ситуация в моей жизни, когда я был не прав именно тогда, когда был совершенно уверен в своей правоте, и именно поэтому не прав особенно ощутимо. Можно было бы сказать, что я привык. Но нет. К этому, как выясняется, привыкнуть нельзя.

Земля ждала. Большое Жюри отсчитывало своё время. Корабль висел на орбите. И всё это, вместе взятое, по какой-то необъяснимой логике событий снова оказывалось моим делом.

Я это чувствовал. Интуиция, которая меня никогда не подводила в те моменты, когда я имел глупость её слушать, молчала, что само по себе было знаком. Тишина интуиции — это не покой. Это пауза перед тем, как она скажет что-то, чего ты не хочешь слышать.

Я сидел в кресле, смотрел сквозь силовой экран на привычный городской пейзаж, который выглядел совершенно нормально, если не знать, что где-то там, за атмосферой, за карантинными зондами, за тысячелетиями эволюции чужих цивилизаций, ждёт своего часа нечто, что прямо или косвенно определит судьбу всего этого пейзажа. И чувствовал, как в позвоночнике, там, где обычно живёт это специфическое предчувствие, начинает что-то шевелиться.

Буся принесла кофе. Поставила рядом. Ничего не сказала.

Она умела молчать так, что молчание становилось разговором.

— Ты тоже думаешь, что это ещё не конец? — спросил я.

В ответ меня накрыло волной спокойного, тихого, совершенно бескорыстного «да».

Я взял кофе. Отпил. Закрыл глаза.

Надо было думать.