Фронтир

Я, Изя Рабинович, Джон Смит, Кеито Онозаки — члены того, что я про себя называл базовой командой, те люди, которые прошли весь путь от первого дня в Отстойнике до финальной точки в Мире Апокалипсиса, — получили новые тела. Молодые. Крепкие. Функциональные. Тела, которым было от тридцати до сорока, что в нашем случае означало прибавку от тридцати до восьмидесяти лет к тому, что каждый из нас имел при отбытии. Изя снова был похож на сорокалетнего мужчину в расцвете сил — не на того молодого Шварца, которым он стал сразу по прибытии на Терру, но достаточно молодого, чтобы смотреть в зеркало с искренним одобрением. Кеито напоминал вечного студента, из тех японцев, которые умудряются выглядеть двадцатипятилетними до пятидесяти, а потом внезапно превращаются в стариков за одно лето. Джон смеялся больше обычного, что при его темпераменте означало почти непрерывный хохот. Я списывал это на гормональный фон нового тела, хотя не исключал, что просто Джону наконец-то стало по-настоящему хорошо.

Меня же к стандартному бонусу молодости прилагался ещё один подарок, который я ценил несравнимо выше. Синдром Онозаки-Шольца исчез. Та самая болезнь, которую врачи деликатно называли «неизлечимой», которая забирала у меня нюх — и это был не метафорический нюх, а самый буквальный, химический, — а потом обещала забрать всё остальное постепенно и без возможности апелляции. Болезни больше не было. Я это знал ещё в первые минуты, когда обнаружил, что прекрасно чувствую запах орхидеи, беспечно вставленной Никой в волосы, — Shenzhen Nongke, безумно дорогой, существующей в считанных экземплярах, с ароматом, который я когда-то думал, что больше никогда не почувствую. Почувствовал. И это было важнее всего остального. Важнее молодости, важнее победы, важнее космического корабля на орбите. Важнее, пожалуй, даже человечества, хотя это последнее соображение я предпочитал держать при себе.

Единственное, чего у нас не было, — это навыков.

Все те умения, что были получены в Отстойнике и на Свалке, всё то, что складывалось по крупицам через боль, кровь, идиотские ситуации и случайные озарения, — всё это ушло вместе с теми мирами, в которых было нажито. Никакого телекинеза. Никакого Паладина. Никакого масштабируемого оружия. Никакой Ясности Мышления, которую я успел полюбить той особенной любовью, которую испытывают к инструментам, ставшим частью тебя. Я снова был обычным человеком с обычными человеческими возможностями, то есть практически без возможностей, если сравнивать с тем, каким я был ещё несколько недель назад по субъективному ощущению.

Ночью мне привиделся ИИ. К-восемьсот семьдесят пятый. Тот самый, что сопровождал нас на всём пути и чьё присутствие ощущалось всегда — фоновым гудением системы, которая одновременно является и тюрьмой, и проводником, и судьёй. Он не пришёл во сне как образ, он был просто там — в той серой зоне между сном и бодрствованием, где мысли ещё не оформились, но уже есть. И он говорил. Точнее — объяснял, с той педантичной обстоятельностью, которая свойственна существам, лишённым эмоций и потому не умеющим выбирать, когда именно сказать неприятную правду.

Суть объяснения сводилась к следующему. Все навыки, которыми мы обладали в Отстойнике и на Свалке, были возможны исключительно в виртуальном пространстве. Не в материальном. Это не жестокость, это физика. Та же сила Паладина, которой Изя Рабинович разгонял врагов волнами, буквально разрывала бы человеческие мышцы, привязанные к человеческим костям. Масштабируемое оружие — нонсенс в мире, где действует закон сохранения материи. Откуда берётся масса, если нож превращается в меч? В виртуальной среде это работало по правилам виртуальной среды. В реальном мире правила другие. Вот так. Просто. Без извинений.

Я выслушал всё это со сдержанным скептицизмом.

Дело в том, что я не верил К-восемьсот семьдесят пятому. Не полностью, во всяком случае. Логика у него была безупречная, аргументы убедительные, и в другой ситуации я бы, пожалуй, принял объяснение и отправился жить дальше. Но я видел Кешу. Ослиный Рёв пятого уровня никуда не делся — это было совершенно очевидно для любого, кто оказывался рядом в момент, когда аватар бога Торговли решал применить своё фирменное умение. Стёкла дрожали. Люди теряли ориентацию. Одна соседская кошка с тех пор, кажется, уже не вполне адекватна, хотя, конечно, это можно списать на врождённые особенности. Кеша явно сохранил свои навыки в полном объёме. И Буся — вот ещё один контраргумент — по-прежнему транслировала эмоции с той пугающей точностью, что превращала её присутствие рядом в нечто среднее между общением с психотерапевтом и воздействием мощного успокоительного.

А «Гнездо всегда рядом» — вот что меня занимало отдельно. Это умение Буси сохранилось, и она сообщила мне об этом именно так, как умеет только она: не словами, а волной спокойного и тихого «да», накрывшей меня однажды вечером, когда я думал о возможных запасных вариантах. Она не объясняла и не уточняла — просто дала понять, что если понадобится, умение работает. В теории это означало возможность вернуться на Терру. Или даже дальше — к Кроносу, на сто миллионов лет назад, к тому, с чего всё начиналось. Я подержал эту мысль в голове, покрутил со всех сторон и оставил как запасной вариант — последний резерв, который не планируешь использовать, но и не сбрасываешь со счетов. Правда, оставался один неудобный вопрос: как именно из материального мира попадать в виртуальный? Этого я не понимал. Что-то тут явно мудрил мой ИИ — не договаривал, обходил стороной, делал вид, что вопрос задан не был. Характерная черта.

Получается, что К-восемьсот семьдесят пятый либо ошибался, что само по себе уже интересно для существа, претендующего на всеведение, либо лгал. Я склонялся ко второму варианту, понимая при этом, что у лжи могут быть мотивы вполне разумные — ограничить нас, пока мы не освоились, не нарушили что-нибудь важное, не сделали что-нибудь необратимое с тем, что не предназначено для вмешательства. Манипуляция ради безопасности — это не совсем ложь, это дипломатия. Я это понимал и тем не менее не мог отделаться от лёгкого раздражения по данному поводу.

Впрочем, была в словах К-восемьсот семьдесят пятого одна часть, которую я не мог оспорить при всём желании, — та часть, что касалась корабля.