Фронтир

А насущным на данный момент являлся сам младенец, безмятежно посапывающий в колыбели, полностью и демонстративно игнорирующий бушующие вокруг него страсти взрослых, куда более крупных и, по идее, куда более разумных существ. Ребёнок Предтечей — формулировка, от которой у меня до сих пор холодело где-то в области солнечного сплетения, — спал крепким, безмятежным сном, свойственным, наверное, только младенцам и абсолютным диктаторам, полностью уверенным в своей неприкосновенности. Учитывая всё то, что нам удалось узнать о его происхождении в ходе недавнего допроса — простите, дружеской беседы — с извлечёнными из головы адмирала Стенмарка воспоминаниями, диктаторская уверенность малыша представлялась мне не столько забавной, сколько пугающе обоснованной.

Все присутствующие, за редким исключением самой Ники, косились на колыбель с той настороженностью, с какой сапёр коситься на подозрительный чемодан без опознавательных знаков. Зея и вовсе сделала шаг назад — впервые на моей памяти продемонстрировав нечто, отдалённо напоминающее испуг. Существо, которое в буквальном смысле съело аватара бога войны, не моргнув глазом отправило в свой бездонный желудок десятника городской стражи вместе с мечом и содержимым карманов, попятилось перед спящим свёртком в пелёнках. Штука в том, что это был уже второй подобный случай. Первый произошёл несколькими днями ранее, когда Буся — простите, оговорился по старой памяти, Зея — неожиданно для самой себя обнаружила младенца у себя на руках и, судя по волне паники, которой она тогда окатила всех присутствующих через свою трансляцию эмоций, далеко не сразу осознала, что именно держит. Я тогда списал это на естественную растерянность существа, привыкшего иметь дело с монстрами пятого уровня, а не с хрупкими биологическими объектами, которых нельзя есть, ронять и, желательно, даже слишком крепко прижимать к груди. Теперь же начинаю подозревать, что дело было куда серьёзнее. Возможно, Зея своей эмпатией считала с младенца нечто такое, чего остальным знать не полагалось. Или, что более вероятно, отреагировала на возможную угрозу собственному статусу в неофициальной иерархии команды: а вдруг Ника воспримет любую попытку установить дружеские отношения с младенцем, будь то сюсюканье, колыбельная или предложенная конфета, как покушение на материнские прерогативы? Самоназначенная родительница — существо непредсказуемое в принципе, а уж Ника никогда логикой не отличалась, будучи ещё до всех приключений на Терре истеричкой в чистом, беспримесном виде. После же того, как её телом попользовалась в качестве личного аватара пресветлая Адель, богиня Кармы, а хаос и раздрай прочно поселились в остаточных чертах её характера, ожидать от девушки вменяемой реакции на что бы то ни было не приходилось вовсе.

— Может, всё-таки согласимся, что «пуп земли» и «повод для тревоги» — это, если вдуматься, синонимы, — рискнул подать голос я, пытаясь хоть немного разрядить обстановку. — Дитё как дитё. Спит вон себе преспокойно, никого не трогает.

На это замечание Кеша мысленно фыркнул с той степенью выразительности, с какой могут фыркать только ослы, аватарствующие некогда богам Торговли: «Спит оно, конечно, спит. А вот проснётся — и что тогда? У меня, между прочим, свой бизнес на кону, а не благотворительный фонд по опеке над апокалиптическими младенцами». Мысль эта, надо признать, прозвучала до отвращения по-деловому — и настолько в духе Кеши, что я невольно поймал себя на мысли: не будь у осла ярко выраженных копыт вместо пальцев, он бы уже давно щёлкал костяшками воображаемых чёток бухгалтера, прикидывающего убытки.

Первым нарушить неловкую тишину, зависшую в кают-компании густым облаком, попытался Джон Смит. Собственно, это входило в его должностные обязанности в самом широком смысле этого слова: быстро ориентироваться в критических ситуациях — качество, без которого ни секретные агенты, ни профессиональные убийцы, насколько мне известно из его же собственных, никогда до конца не подтверждённых баек, попросту не доживают до пенсии. Он аккуратно откашлялся — жест, служивший у Джона универсальным сигналом перехода от светской беседы к делу, — и озвучил то, что и без него было очевидно каждому в этом помещении.

— Мы в глубокой заднице, — произнёс он с интонацией метеоролога, зачитывающего сводку об идущем на континент урагане: спокойно, буднично, без малейшего намёка на панику, которая, по идее, должна была бы сопровождать столь однозначную формулировку. — Вместо продвинутых технологий, которые обещали нашей цивилизации хоть какой-то шанс примкнуть к сонму развитых рас, пусть даже на правах самой младшей и самой захудалой из младших, мы приобрели неприятность вселенского масштаба. Причём неприятность эта грозит не персонально кому-то из присутствующих, а воображаемой коллективной голове всего человечества. Ребёнок, которого наша Ника с таким пылом обороняет от воображаемых угроз, — это даже не бомба. Бомбу, по крайней мере, можно разминировать. Это, если ничего не путаю, сразу четыре всадника Апокалипсиса в одном компактном, удобном для переноски теле. Катастрофа настолько всеобъемлющая, что от неё предпочитают дистанцироваться даже Старшие Расы — а уж эти ребята, насколько я успел изучить вопрос, ничего на свете не боятся так сильно, как ответственности.

— И что ты предлагаешь? — поинтересовался я, испытывая острое желание перевести разговор в конструктивное русло, пока Изя не начал в очередной раз апеллировать к своему богатому опыту командующего космическими силами ООН, а Гоги — прикидывать, во сколько кредитов можно оценить опекунство над живым воплощением конца света. — Давай по существу. Хватит размахивать шляпой перед крокодилом.

Метафора выскочила у меня совершенно спонтанно, и я даже на секунду завис, пытаясь понять, из каких глубин подсознания она вообще вынырнула — крокодилы на моей памяти никогда не питали особой слабости к головным уборам. Впрочем, Джон, кажется, оценил образ по достоинству, поскольку понимающе кивнул, будто вопрос о взаимоотношениях крокодилов и шляп занимал его давно и всерьёз.