Фронтир

Диспетчер станции, чей голос, доносящийся из динамика связи, дрожал тем особым образом, каким дрожит голос человека, которому только что доходчиво объяснили, что его личная страховка на возрождение к делу отношения не имеет, потребовал от нас немедленно пришвартовать Везунчика исключительно в карантинном отсеке номер три — и ни в каком другом. А мне, то бишь капитану судна, было в самой категоричной форме предписано незамедлительно явиться с визитом на борт Линкора для проведения «короткого собеседования» — формулировка, которая, признаюсь, не внушила мне ни малейшего оптимизма ещё до того, как я увидел встречающую делегацию.

Слово «визит» подразумевает определённую степень добровольности, лёгкую непринуждённость, возможно даже бокал чего-нибудь горячительного по завершении беседы. Ничего из перечисленного не наблюдалось и близко. У шлюза Везунчика меня поджидали два космодесантника в полном боевом облачении, включая тяжёлые экзоскелеты, каждый из которых по массе превосходил меня как минимум втрое, а по общему выражению вежливой непреклонности — на порядок. Они не грубили. Не хамили. Не тыкали в меня оружием. Просто стояли, всем своим монументальным присутствием давая понять, что вариант «я, пожалуй, воздержусь» в перечне доступных мне опций отсутствует как класс.

Я оставил Изю за старшего — распоряжение, которое генерал воспринял с обычной своей смесью показной готовности и плохо скрываемого злорадства, буркнув что-то на тему «наконец-то хоть кто-то оценил мои организаторские таланты», — велел Зее присматривать за ребёнком с удвоенным вниманием и, сохраняя остатки командирского достоинства, последовал за конвоем.

Внутренние отсеки Линкора поражали воображение той специфической, слегка пугающей роскошью, которая свойственна военным сооружениям цивилизаций, давно переставших экономить на демонстрации собственного могущества. Коридоры, достаточно широкие, чтобы по ним свободно прошествовал десяток экзоскелетов в ряд, были отделаны материалом, отдалённо напоминающим полированный обсидиан, а под потолком, ровно и без единого мерцания, горели световые панели, окрашивающие всё вокруг в холодный, почти торжественный синеватый оттенок. Ни единой пылинки. Ни единого намёка на суету. Именно так, полагаю, и должна выглядеть уверенность в собственной непобедимости, овеществлённая в металле.

Командир Линкора принял меня в личных апартаментах — помещении, по площади сопоставимом, пожалуй, со всей кают-компанией Везунчика, обставленном с той сдержанной торжественностью, что свойственна людям, которым давно нет нужды кому-либо что-либо доказывать. Гросс-адмирал Феликс Стенмарк — именно так он представился, коротко, без излишних титулов, хотя судя по количеству нашивок на кителе, титулов у него хватило бы на небольшую монархию, — оказался высоким, сухопарым мужчиной неопределённого возраста с идеально прямой спиной кадрового военного и цепким, чуть насмешливым взглядом человека, привыкшего оценивать собеседника за первые три секунды разговора и крайне редко в этой оценке ошибающегося. Седина на висках, аккуратно, будто по линейке подстриженная борода, и общее ощущение, что передо мной стоит нечто среднее между прусским фельдмаршалом и персонажем оперы, — вот, пожалуй, и всё, чем я успел проникнуться за первые полминуты знакомства.

— Присаживайтесь, капитан, — произнёс адмирал, указывая на кресло напротив, обитое чем-то, отдалённо напоминающим бархат, но явно неземного происхождения. — Разговор предстоит не самый короткий, хотя и не самый долгий тоже. Всё зависит от вашей сообразительности, о которой, признаюсь, у меня сложилось весьма определённое мнение задолго до личной встречи.

Я сел, стараясь всем своим видом излучать спокойствие, которого на самом деле не испытывал ни на йоту. Многолетний опыт бизнес-переговоров, помноженный на месяцы выживания в мирах, старательно пытавшихся меня умертвить, худо-бедно позволял держать лицо, но интуиция — та самая, что никогда меня не подводила в моменты, когда я имел глупость её слушать, — сейчас вопила во весь голос, что спокойствие это будет весьма недолгим.

— В окрестностях вашей станции, — начал адмирал, не тратя времени на дипломатические реверансы, — зафиксировано событие, грубейшим образом нарушающее фундаментальные принципы космофизики. Учёные, курирующие данный сектор, встали, простите за выражение, на дыбы и потребовали немедленного разбирательства, поскольку речь, по их утверждению, идёт об угрозе, потенциально затрагивающей всю Ойкумену. Меня с эскадрой направили сюда исключительно с этой целью. Замечу, что толком никто так и не смог объяснить мне, что именно произошло. Формулировки коллег из Академии Наук отличались редкостной невнятностью — что-то о локальном коллапсе пространственно-временного континуума неустановленной этиологии в непосредственной близости от артефакта доисторического происхождения.

Я мысленно похолодел, отчётливо заподозрив, что речь идёт как раз о том самом схлопывании, свидетелями которого мы стали каких-то полтора десятка часов назад, — том самом, о котором я предпочёл благоразумно умолчать даже перед собственной командой. Однако годы, проведённые в кабинетах, где неверное слово стоило состояния, а порой и жизни, научили меня одному бесценному навыку: молчать значительно эффективнее, нежели говорить, особенно если не уверен, что говоришь именно то, что нужно. Поэтому я сохранил на лице выражение вежливой заинтересованности пополам с лёгким недоумением — маску, отработанную годами и, смею надеяться, вполне убедительную.

Гросс-адмирал Стенмарк, впрочем, моей маской обмануться не пожелал.