Фронтир

Та самая аномальная зона с чем-то живым внутри, которую Зея, по её собственному эмпатическому наитию, обнаружила буквально сразу же по приближению к цели, и являлась, согласно Кеито, кораблём Предтечей. А как только наша спасительница, руководствуясь исключительно инстинктом, извлекла оттуда младенца и переправила его к нам на борт, автоматика древнего корабля восприняла произошедшее однозначно: главный охраняемый объект покинул охраняемый периметр, а следовательно, задача по его защите утратила всякую актуальность. Вслед за этим сработал очевидный логический переход — раз защищать больше некого, запускается программа самоликвидации, призванная не допустить попадания высоких технологий Предтечей в чужие руки. Ну и заодно, надо полагать, программа второго уровня важности — та самая, что срочно перевела все двенадцать выпущенных торпед в режим «свой на борту» и заставила их униженно ползти обратно, будто нашкодивших щенков.

Красиво. Не могу не признать. Настолько красиво, что мне стало неловко за собственное намерение эту красоту немедленно разрушить.

Дело в том, что теория Кеито, при всей своей внешней стройности, грешила таким количеством дыр, что сквозь неё при желании можно было бы прогнать эскадру. Начнём с самого банального вопроса, риторического не менее, чем незабвенное чеховское «А был ли мальчик?». Мальчик, безусловно, был — вот он, сладко причмокивает во сне на руках у Ники, и в этом отношении сомнений не оставалось никаких. А вот был ли на самом деле тот самый злополучный корабль Предтечей — вопрос куда более скользкий. Скорее да, чем нет, чего уж лукавить: ракеты откуда-то ведь прилетели, а после того, как обстановка окончательно нормализовалась, нечто в непосредственной окрестности аномалии благополучно схлопнулось к едрене фене — эффект, который я лично наблюдал собственными глазами и о котором предпочёл до поры до времени помалкивать. Вот только к теории Кеито само это схлопывание не имело ровным счётом никакого отношения. Будучи в самокритичном настроении, я мог бы, не особенно напрягаясь, выдать добрый десяток альтернативных версий — не менее изящных и ничуть не более доказуемых.

Опять же — куда, спрашивается, подевались все взрослые? Кто вообще оставляет ребёнка подобного возраста в стазисе без присмотра, полагаясь исключительно на автоматику и надежду на то, что мимо не будет пролетать никто заинтересованный? Со стазисным полем, если разбираться до конца, вопросов оказывалось значительно больше, чем ответов. Мне, например, с большим трудом представлялся младенец, принадлежащий к почти легендарному, почти божественному роду, облачённый при этом в самую обыкновенную, изрядно застиранную приютскую распашонку — ту самую, в которую, собственно, и была завёрнута наша находка. И не надо мне доказывать, что детская мода настолько консервативна, что не поменялась за истекшие сотни тысяч, а то и миллионы лет. Скорее уж я поверю в то, что боги, вопреки распространённому мнению, тоже покупают распашонки на местном рынке, причём непременно на распродаже.

Короче говоря, по моим скромным подсчётам, вся теория Кеито опиралась исключительно на наличие самого ребёнка как такового, снабжённого ушными раковинами, чуть отличными от привычных, и не несла в себе решительно никакой возможности практической реализации с точки зрения извлекаемой выгоды. А поскольку, если сохранять объективность, извлечение выгоды из любой ситуации давно стало для меня чем-то вроде дыхательного рефлекса, отсутствие оной делало теорию красивой ровно в той же степени, в какой она оставалась бесполезной.

Судя по повисшей над кают-компанией тишине, к аналогичному выводу пришёл не я один. Никто не бросился засыпать Кеито уточняющими вопросами. Никто, вопреки обыкновению, не поспешил восхититься гениальным прозрением нашего научного светила. Даже Джон, обожающий при любом удобном случае съязвить, ограничился коротким, почти сочувственным хмыканьем. Онозаки философски пожал плечами, всем своим видом демонстрируя, что и сам прекрасно осознаёт зыбкость выдвинутой конструкции, но иных версий на текущий момент предложить не готов, а молчать, по его глубокому убеждению, было бы ещё менее продуктивно.

Разговор, как это обычно у нас и случается, плавно перетёк в русло сугубо практическое: что, собственно, делать дальше. Программа легализации ребёнка — документ, стремительно и в общих чертах набросанный за те же семь минут сорок четыре секунды, что и весь недавний кошмар с торпедами, — успела наметиться разве что вчерне, но иного, признаться, я и не ждал. Выслушав аргументы всех заинтересованных сторон — а заинтересованными оказались решительно все, начиная с Гоги, немедленно принявшегося прикидывать, во сколько кредитов обойдётся оформление опекунства, и заканчивая Кешей, глубокомысленно фыркнувшим что-то на тему «а нельзя ли записать ребёнка на осла, налоги-то меньше», — я, как командир отряда, обременённый привычкой в конце концов принимать решения единолично, объявил план действий.

Возвращаемся на орбитальную станцию. Там, по предложению Джона, силами самого Джона, Зеи и меня, любезно назначенного носителем рационального начала в этой компании, требуем у известного мафиози — того самого гоблина Рэя, чьи координаты, любезно предоставленные под видом дружеского совета от «господина Пу», обернулись для нас двенадцатью торпедами и семью минутами сорока четырьмя секундами ада, — достойную материальную компенсацию за подставу. После чего, воодушевлённые справедливо отжатыми у мошенника кредитами, ускоренными темпами набираем очки лояльности и со всей возможной скоростью отправляемся в Центральные Миры, в Обитель Старших Рас, где наконец-то закупаемся теми самыми технологиями, ради которых, собственно, всё это грандиозное безумие и затевалось. А уже оттуда — домой, на Землю, к оставшимся десяти миллиардам человек, которым, если верить статистике Большого Жюри, отсчитывается не так уж и много лет до окончательного вердикта.