Фронтир

Разумеется, вопрос об отцовстве не мог остаться без внимания нашей неугомонной компании — молчаливое соглашение молчать по этому поводу продержалось от силы минуты полторы. Первым, вполне ожидаемо, отличился Кеша, тут же мысленно предложивший записать отцом ребёнка непосредственно себя, аргументировав это тем, что «раз уж всё равно врать, так врать красиво, а звание аватара бога Торговли в качестве отцовского статуса плохо котироваться точно не будет». Джон немедленно парировал, что подобное признание сделает Зею единственной матерью во Вселенной, родившей человеческого младенца от осла, и что подобные подробности семейной легенды точно не облегчат, а лишь усугубят задачу конспирации. Гоги, всё ещё пребывавший в образе многоопытного специалиста по улаживанию семейных дел, глубокомысленно заметил, что личность отца в подобных легендах принято окружать благородной тайной — дескать, погиб смертью героя ещё до рождения сына, — и что это, помимо прочего, избавляет от необходимости предъявлять хоть какие-то доказательства. Кеито, единственный из присутствующих сохранявший в этом балагане подобие серьёзности, заметил, что подробностями отцовства следует озаботиться не раньше, чем прояснится вопрос куда более фундаментальный: а человек ли вообще этот младенец, и стоит ли применительно к нему пользоваться привычной земной терминологией родства. Я, признаться, был склонен согласиться именно с этой, последней точкой зрения — прочие варианты отдавали дешёвым мексиканским сериалом, который я, к слову, в своё время пересмотрел великое множество серий подряд, будучи прикован к постели очередным обострением синдрома Онозаки-Шольца, а потому знал предмет не понаслышке.

Покончив с этим в высшей степени деликатным вопросом семейной легенды, мы наконец перешли к обсуждению проблемы куда более насущной и, если уж говорить откровенно, куда более пугающей: что именно нам всем в действительности досталось волею случая, каким образом это нечто вообще оказалось на борту Везунчика, и какие выводы из всего произошедшего следует сделать, покуда не поздно.

И вот тут-то достаточно стройную, логически безупречную и, как впоследствии выяснилось, весьма далеко идущую концепцию появления загадочного младенца на борту нашего корабля выдвинул не кто иной, как Кеито Онозаки — тем самым в очередной, но, подозреваю, далеко не в последний раз убедительно продемонстрировав всем присутствующим, что скромное звание гениального учёного-аналитика было присвоено ему отнюдь не за красивые глаза.

Японец неторопливо отодвинул от себя опустевшую чашку с давно остывшим чаем, обвёл взглядом притихшую в напряжённом ожидании кают-компанию — Гоги, всё ещё промакивающего лоб носовым платком после пережитого нервного напряжения, Джона, откинувшегося в кресле с видом человека, предвкушающего представление, Нику, демонстративно отвернувшуюся к иллюминатору, Кешу, навострившего уши при одном только намёке на возможную материальную выгоду, и, разумеется, меня самого, — и произнёс с той характерной неторопливостью, с какой опытный лектор готовится изложить студентам нечто, способное перевернуть их представления о мироздании:

— Прежде чем мы продолжим обсуждение легенды для экипажа, полагаю, необходимо разобраться в куда более принципиальном вопросе. А именно — откуда конкретно взялся этот ребёнок, и почему само его присутствие оказалось способно остановить залп боеголовок технологического уровня Старших Рас. У меня, признаться, есть на этот счёт вполне определённая теория…