Фронтир

Кают-компания Везунчика представляла собой помещение, спроектированное, судя по всему, конструкторами, свято уверовавшими в психотерапевтическую силу круглых столов и мягкого рассеянного освещения — то ли для того, чтобы экипаж в минуты кризиса чувствовал себя, как на приёме у доброго семейного доктора, то ли просто потому, что прямые углы плохо сочетаются с искривлённым пространством где-то там, за бортом. Сейчас, впрочем, вся эта продуманная умиротворяющая атмосфера пропадала впустую: за овальным столом расположилась та ещё живописная делегация — растрёпанный, всё ещё не отдышавшийся Гоги, демонстративно надувшаяся Ника с притихшим на руках младенцем, невозмутимый Кеито, привычно подтянутый, будто и не было никакой ракетной атаки, Джон, немного пришибленный Кеша, пристроившийся у самого края стола на манер председателя правления, у которого только что рухнули акции, и Зея — та по обыкновению устроилась не на кресле, а рядом со мной, полулёжа у моих ног с видом человека, только что переступившего порог тира и до сих пор прислушивающегося к звону в ушах.

После того как все разместились — в очередной раз самым беспардонным образом нарушив весь мыслимый регламент и оставив рубку на попечение бортовой нейросети, той самой, что отзывалась на скромное имя Вася и обходилась без сарказма, свойственного некогда покойному, во всех смыслах этого слова, К-875, — как ни странно, первый по-настоящему содержательный вопрос прозвучал вовсе не по поводу происхождения младенца, не касательно итогов пережитой ядерной атаки и уж тем более не относительно таинственного корабля Предтечей. Вопрос этот, от имени, надо полагать, всей широкой общественности, задал Джон Смит, поинтересовавшийся с обманчиво ленивой интонацией у Ники, где именно та успела в столь юном возрасте научиться настолько уверенному и профессиональному обращению с грудными младенцами.

Как выяснилось буквально через минуту, история эта была куда более банальной, приземлённой и человеческой, нежели любая из версий, успевших промелькнуть в моей голове, — а голова моя, признаюсь, уже вовсю рисовала картины с участием инопланетных подкидышей, тайных экспериментов и прочих леденящих кровь подробностей.

У Ники, оказывается, имелась старшая сестра, старше её ровно на два года, — ещё одна племянница Гоги по имени Мия. Мия умудрилась залететь в свои шестнадцать, после чего, недолго думая, пустилась во все тяжкие, целиком скинув заботу о собственном младенце на плечи младшей сестры. Поскольку обе девочки формально числились на попечении их общей матери — особы, незадолго до описываемых событий помахавшей всем ручкой и с лёгкостью необыкновенной перебравшейся на постоянное жительство в Аргентину, — то почти целый год Ника, будучи сама, по сути, ещё ребёнком, исполняла роль несовершеннолетней мамаши при чужом, по сути, младенце. Продолжалось это ровно до того благословенного момента, пока на горизонте не возник Гоги — и в считанные недели навёл в разболтанном семействе тот самый порядок, к которому, судя по всему, тяготела вся его торгашеская, но при этом весьма практичная натура. Легкомысленную племянницу с младенцем на руках он оперативно выдал замуж в приличную, обеспеченную семью, где обеих — и молодую мать, и её отпрыска — приняли с искренним радушием и новый муж, и его родители. Правда, потратиться на организацию столь удачного альянса Гоги, судя по его многозначительно скорбному выражению лица во время этого рассказа, пришлось изрядно. А саму же Нику, освободившуюся от непосильного бремени преждевременного материнства, дядюшка забрал уже на собственное воспитание — надо думать, из тех же соображений семейной сплочённости, что двигали им и прежде.

Выслушав всю эту семейную сагу, изложенную слушателям преимущественно самим Гоги, а вовсе не Никой, предпочитавшей в этот момент дуться и делать вид, что подобные подробности её личной биографии никого не касаются, Джон Смит немедленно заявил, что происхождение младенца необходимо любой ценой утаить. В том числе и от остальных членов экипажа, до сих пор безмятежно пребывающих в анабиозе спальных капсул и решительно ничего не подозревающих о разыгравшейся без них драме.

И тут же, с обескураживающей лёгкостью прирождённого мистификатора, Джон выдвинул план, на первый взгляд казавшийся до откровенности глупым: объявить всем и каждому, что Ника на самом деле была беременна всё это время, а стресс, спровоцированный ядерной торпедной атакой, вызвал у неё внезапные преждевременные роды.

Возмущению нашей нимфы не было ни конца, ни края. Главным своим аргументом против подобной инсценировки девушка выдвинула то соображение, что с подобным «обременением» замуж её теперь уже точно никто и никогда не возьмёт. Лично я, признаться, тут же подумал про себя, что при её характере и врождённой склонности к скандалам наличие ребёнка после свадьбы едва ли станет главным препятствием для потенциальных женихов — куда серьёзнее их отпугнёт сама Ника, — но вслух озвучивать эту мысль не рискнул, справедливо опасаясь спровоцировать ещё один приступ праведного негодования. В целом же план Джона, при всей его внешней абсурдности, выглядел единственно возможным выходом из положения, а потому, после короткого, но бурного обсуждения, было решено на роль новоиспечённой мамаши выдвинуть вместо Ники саму Зею.

Зея отреагировала на эту почётную, хотя и совершенно неожиданную для неё обязанность очередным, впрочем, куда менее интенсивным приступом эмоциональной паники, нежели тот, что случился при первом появлении младенца у неё на руках. Вопрос же личности гипотетического «папаши» решено было оставить открытым — вероятно, до тех самых пор, пока сама жизнь, в своей неизменной привычке подкидывать нам сюрпризы, не подскажет подходящую кандидатуру. Зея, немного оправившись, сообщила, что вполне способна, воспользовавшись своими эмпатическими талантами третьего уровня, убедить весь остальной экипаж в абсолютной достоверности этой истории — а заодно и в том, что вопрос о том, отчего новорождённый младенец по внешнему виду весьма недвусмысленно тянет месяцев этак на четыре от роду, никому и в голову не придёт задавать вслух.