Фронтир

Глава 7 Дознание, ночной клуб и педагогическая поэма, прерванная на самом интересном месте

В которой командир затевает следствие по делу о протекшей информации и убеждается, что истина порой смущает даже тех, кому положено быть выше смущения; выясняется, что источник всех бед носит короткую юбку и божественное происхождение; всплывает история одного ночного клуба, трёх коктейлей и смазливого хлыща, выдающего себя за капитана; применяется старый, проверенный ещё на Терре метод воспитания, категорически не одобряемый современной педагогикой; и всё это самым бесцеремонным образом прерывается объявлением о ядерных торпедах, летящих прямо нам в корму.

«Везунчик» лёг на курс, проложенный к координатам господина Пу, и первые несколько часов полёта прошли в той обманчивой умиротворённости, какая обыкновенно наступает после хорошей встряски, — когда опасность как будто миновала, а следующая ещё не подоспела, и в образовавшейся паузе можно наконец перевести дух и заняться делами, отложенными на потом. Дело, отложенное мною на потом, имело вполне конкретную формулировку и не менее конкретную цель: выяснить, кто из находящихся на борту снабдил сторонние кланы сведениями о нашей команде, о корабле и о судьбе Земли — сведениями настолько подробными, что господин Пу цитировал их с непринуждённостью человека, читающего утреннюю сводку.

Отметку эту — «найти и наказать предателя» — я поставил себе ещё в раззолоченных апартаментах работорговца, и теперь, когда станция «Перекрёсток-Тэта» осталась за кормой, настало время эту отметку отработать. Всякий, кто хоть немного знаком с азами командования, подтвердит: течь на корабле, будь то течь в обшивке или течь в сохранности секретов, следует устранять немедленно, пока она не пустила ко дну всё предприятие целиком. А у меня, помимо абстрактных соображений корабельной дисциплины, имелся и вполне осязаемый инструмент для проведения дознания — инструмент, каким не располагал, смею полагать, ни один следователь в известной мне части Вселенной.

Инструмент этот в данный момент стоял за моим плечом, источая волну спокойного любопытства пополам с лёгкой настороженностью, и звался Зеей.

План мой был незамысловат до примитивности и оттого, как мне казалось, безупречен. Я собираю всех — базовую команду и всех шестнадцать привлечённых специалистов — в кают-компании, единственном помещении «Везунчика», способном вместить такую ораву без риска для целостности переборок. Излагаю проблему прямо, без обиняков: кто-то распустил язык, кто-то нас продал, и я намерен выяснить, кто именно. А затем, пока публика ёрзает под тяжестью коллективного подозрения, Зея, скромно стоящая в сторонке, тихо просканирует эмоциональный фон присутствующих и укажет мне того — или ту, — чьи чувства выдадут вину прежде, чем это сделает язык. Эмпатия высокого уровня, как я знал по многолетнему опыту, лжи не признаёт: можно сколько угодно сохранять невозмутимое лицо, но всплеск страха, стыда или лихорадочного расчёта, поднимающийся из глубины при верно заданном вопросе, спрятать невозможно. По крайней мере, от Зеи.

Так я, во всяком случае, полагал, когда созывал собрание. Как выяснилось несколько минут спустя, я недооценил способность жизни вносить в самые стройные планы поправки унизительного свойства.

Кают-компания заполнилась быстро. Специалисты входили с тем настороженным, слегка виноватым видом, какой бывает у людей, которых вызвали «на серьёзный разговор», не объяснив причины, — а человеческая совесть, даже совершенно чистая, в подобных обстоятельствах всегда услужливо подсовывает своему владельцу пару-тройку мелких грешков, за которые теоретически могло прилететь. Кирилл пристроился с краю, бледный и напряжённый; Воронцова, напротив, уселась в центре с непроницаемым выражением лица человека, которому нечего скрывать и незачем притворяться. Изя занял позицию у дверей — не столько из подозрительности, сколько по въевшейся генеральской привычке контролировать выходы. Кеша, не поместившийся в дверной проём в своей ослиной ипостаси, просунул голову внутрь и навострил уши, всем видом демонстрируя живейший интерес к предстоящему разбирательству. Гоги устроился рядом с Никой — и вот тут я впервые за это утро ощутил лёгкий, ещё не осознанный укол беспокойства, хотя причины его в тот момент себе не объяснил.

Прежде чем перейти к сути, позволю себе небольшое отступление касательно атмосферы, сложившейся на «Везунчике» за последнее время, — отступление, без которого дальнейшее рискует показаться неправдоподобным.

Дело в том, что Ника за истекшие недели приобрела на корабле роль, значимость которой намного превосходила и её формальное положение, и, откровенно говоря, всякие разумные пределы. Началось всё, как это обычно и бывает, с мелочей. В неё был без памяти влюблён Кеито — влюблён той тихой, безнадёжной, всепрощающей любовью, какая случается с людьми умными, застенчивыми и совершенно беспомощными в сердечных делах; он краснел, терялся, соглашался на любые её причуды и вообще являл собою печальное зрелище капитуляции интеллекта перед парой длинных ресниц. Затем, как выяснилось совсем недавно, к этому скорбному сообществу присоединился и Кирилл: молодой навигатор, при появлении Ники немедленно заливавшийся краской, ронявший из рук всё, что в этих руках находилось, и вообще утрачивавший последние остатки профессиональной собранности. Дядюшка Гоги, души не чаявший в племяннице, потворствовал её капризам с щедростью, граничащей с попустительством, и всякую попытку призвать девчонку к порядку встречал таким искренним огорчением, что рука сама опускалась. И — последнее, о чём я до поры предпочитал не задумываться вслух, — у меня имелись веские основания подозревать, что и сама Зея, воплотившись в образ Зены, принцессы варваров, приобрела вместе с этим образом некоторые склонности, каковых у скромной Землеройки прежде не наблюдалось, и что к Нике она относилась с интересом, простыми товарищескими чувствами не исчерпывающимся.