Фронтир

Есть такое специфическое ощущение — назову его, пожалуй, похмельем победы, — когда всё уже кончилось, враги повержены, горизонт чист, и ты сидишь посреди этой торжественной тишины, осознавая, что делать тебе, в общем-то, совершенно нечего, и никто ничего от тебя прямо сейчас не требует, и даже Джон Смит молчит, что само по себе является событием эпохального масштаба. Вот именно в такие моменты человек и начинает думать. Причём думать по-настоящему, без этой вечной суеты, без прокручивания вариантов в формате «умри сейчас или умри чуть позже», а спокойно, обстоятельно, глядя в потолок, или в окно, или в никуда — куда вообще-то чаще всего и смотришь, когда по-настоящему думаешь. И приходишь к неожиданным выводам. Например, к тому, что ты, собственно, понятия не имеешь, что делать дальше.

Именно такие мысли медленно, со скрипом, двигались у меня в голове, перемежаясь в качестве общего фона банальными сентенциями навроде «расслабься и получай удовольствие» либо «да вы, батенька, адреналиновый наркоман». Это при том, что, если сохранить остатки объективности, мне следовало бы испытывать нечто, прекрасно отражённое в словах «мы будем петь и смеяться, как дети». Вот только ни петь, ни смеяться совершенно не хотелось. Хотелось банально сдохнуть. Внимание время от времени концентрировалось на штофе венецианского стекла, в котором перламутровыми бликами мерцал «Чёрный Ангел».

Возможно, дело было ещё и в том, что человек, проживший достаточно долго в режиме «выжить здесь и сейчас», просто не умеет существовать иначе. Когда вокруг рушился мир, когда на горизонте каждую минуту могло появиться очередное чудовище, готовое сожрать тебя без особых церемоний, — жить было, как ни странно, проще. Каждое утро приносило задачу. Каждая задача имела решение, пусть кровавое, пусть рискованное, но решение. А теперь — тишина. Победа. Награда. И абсолютная пустота расписания, которая для человека определённого склада характера страшнее любой орды летающих тварей.

Я сижу здесь и думаю. Прошло более двух месяцев с момента нашего перемещения на Терру и возвращения обратно, и жизнь постепенно приобретает черты, напоминающие нормальность. Во всяком случае, снаружи.

Команда, надо отдать ей должное, долго в неопределённости не задержалась. У всех, как выяснилось, были свои дела. Какие именно — это уже отдельный разговор, потому что дела у каждого оказались в высшей степени характерными, и если бы я захотел составить психологический портрет каждого члена нашей разношёрстной компании, то лучшей иллюстрации, чем то, чем они занялись сразу по возвращении на Землю, мне бы не найти.

Джон Смит исчез первым. Собственно, он исчез так же, как делал всё остальное в своей жизни — беззвучно, без объяснений, оставив лишь снисходительную полуулыбку и ощущение, что он и так давно знал, что именно и когда именно произойдёт. Наверх, с отчётом — вот и всё, что можно было предположить с достаточной степенью уверенности. Джон всегда был человеком системным, человеком процедуры, умеющим сохранять лояльность структуре даже тогда, когда сама структура переживает состояние, мягко говоря, некоторого онтологического кризиса. Пришли инопланетяне, разрушили картину мира, объявили о грядущем суде над человечеством — ну и что с того. Отчёт подать всё равно надо. Субординация бессмертна.

Изя Рабинович и Кеито испарились чуть позже, но не менее стремительно — каждый в своём направлении, каждый по своим понятным только ему соображениям, не посчитав нужным оставить координаты или хотя бы намётки возможного возвращения. Я не обиделся. Глупо обижаться на людей, которые только что вернулись с войны и которым теперь предстоит выяснить, что же сталось с той частью их жизни, которая осталась по эту сторону от всего пережитого. Тем более что молодость, вернувшаяся к ним вместе с новыми телами, — это само по себе такое переживание, которое требует какого-то личного осмысления. Я понимал это лучше многих, поскольку сам находился примерно в том же положении.

Что касается меня самого, то моё личное осмысление свелось преимущественно к креслу, саду на крыше и штофу с «Чёрным Ангелом» — занятие, безусловно, философское по форме, но крайне сомнительное по содержанию. Я пытался убедить себя, что имею полное право на паузу. Что десятилетия борьбы — сначала с болезнью, потом с Отстойником, потом со Свалкой, потом с целым Миром Апокалипсиса — дают мне моральное право посидеть пару недель в кресле и решительно ничего не делать. Аргумент звучал убедительно ровно до того момента, как я пытался применить его на практике. На практике пауза почему-то ощущалась не отдыхом, а каким-то затянувшимся ожиданием — будто весь мир вокруг застыл в режиме предчувствия, и только я один пока не понимаю, чего именно мы все ждём.

Корабль на орбите в этом смысле служил отличным напоминанием. Он просто висел там, молчаливый и терпеливый, как огромный знак вопроса, вписанный в ночное небо. Я знал, что он там. Знал, что рано или поздно придётся что-то с ним делать. И каждый раз, поднимая взгляд к звёздам — а делал я это чаще, чем готов был признать, — я ловил себя на мысли, что корабль смотрит на меня в ответ, причём с тем же выражением, с каким смотрит на хозяина собака, давно понявшая, что прогулка откладывается, но ещё не утратившая надежды.