Фронтир

Глава 5 Господин Пу, три мордоворота и коммерческое предложение, от которого невозможно отказаться

В которой капитана настойчиво приглашают в гости те, кого не принято приглашать в гости самому; господин Пу демонстрирует осведомлённость, наводящую на нехорошие мысли о протечке в собственных рядах; звучит деловое предложение настолько оскорбительное, что за него хочется немедленно кого-нибудь ударить.

Работа сборщика вторичных ресурсов, вопреки моим мрачным ожиданиям, оказалась не то чтобы приятной, но по крайней мере честной — а честность, как я успел убедиться за последние месяцы, есть роскошь, которую во Вселенной ценят куда выше, чем принято думать. Три смены подряд мы выходили в орбитальный пояс обломков, цепляли магнитными захватами всё, что сканеры Васи опознавали как имеющее хоть какую-то ценность, и волокли добычу к перерабатывающему узлу станции, где нам с непроницаемыми лицами выдавали ровно столько местной валюты, чтобы хватило на еду и не хватило ни на что сверх того. Рейтинг лояльности рос с той же скоростью, с какой растёт сталактит в пещере, — то есть теоретически он рос, а практически заметить это движение невооружённым глазом было решительно невозможно.

Я как раз прикидывал, сколько десятилетий подобного труда потребуется, чтобы дорасти до заветного порога, дающего доступ в Центральные Миры, когда к нашему причальному рукаву подошли двое.

Двое эти заслуживают отдельного описания, поскольку одним своим видом они сообщали о характере предстоящего разговора больше, чем сумел бы иной дипломат за час обтекаемых формулировок. Оба крупные, оба затянутые в тёмную униформу без опознавательных знаков — той самой разновидности, которая опознавательных знаков не носит именно потому, что все и так прекрасно знают, кому она принадлежит. Двигались они с ленивой, показной неторопливостью людей, привыкших, что перед ними расступаются, а если не расступаются, то потом жалеют. И смотрели они не на меня — смотрели они на Зею, стоявшую, как обычно, чуть позади моего плеча, и в этих взглядах читалось нечто настолько откровенно оценивающее, что я почувствовал, как во мне поднимается глухое, ещё не оформившееся раздражение.

— Господин Сван, — произнёс тот, что стоял справа, и я мысленно отметил, что имя моё ему известно, а известно оно ему быть не должно, поскольку ни на одном официальном терминале станции я его не оставлял. — С вами и вашей спутницей желает встретиться господин Пу. Приглашение большая честь. Отказы не предусмотрены.

Формулировка, что и говорить, исчерпывающая. В двух коротких фразах уместилось всё: и кто хозяин положения, и какова цена вопроса, и что случится, если я вдруг вздумаю проявить характер. Приглашение-принуждение в чистом, дистиллированном виде — жанр, в котором обитатели подобных станций, судя по всему, достигли подлинного совершенства.

— А если я всё-таки предпочту отказаться? — поинтересовался я скорее из принципа, чем из реального намерения, поскольку общее устройство здешней жизни уже успел изучить достаточно, чтобы понимать бесперспективность подобных экспериментов.

— Тогда, — невозмутимо ответил второй, — приглашение станет настойчивым. А настойчивые приглашения господина Пу, поверьте, нравятся приглашённым куда меньше, чем вежливые. Не усложняйте себе жизнь, господин Сван. Господин Пу не любит ждать.

Я обернулся к Зее. Та смотрела на обоих визитёров с выражением спокойного, чуть насмешливого любопытства, за которым, я знал, скрывалась готовность в любую секунду перейти к куда менее спокойным действиям. Волна, которую она мне послала, была недвусмысленной: «Я не против прогуляться. И, кажется, эти двое очень зря так на меня смотрят». Признаться, я разделял оба тезиса.

— Веди, — сказал я вслух, отстёгивая от пояса рабочий магнитный захват и передавая его подошедшему Кириллу вместе с коротким инструктажем: если через два часа мы не вернёмся, поднять на уши всех, кого возможно, начиная с Джона и заканчивая тем единственным комиссаром, которого мы теоретически имели право считать представителем закона. Кирилл побледнел, но кивнул. Вася, пристёгнутый к моему лацкану, тихо моргнул объективом и на всякий случай уточнил, не требуется ли зафиксировать маршрут следования — предложение, которое я одобрил, поскольку хотя бы такая, пусть чисто символическая, страховка была лучше, чем никакой.

Пока нас вели по бесконечным коридорам станции — сначала общедоступным, шумным и заплёванным, затем всё более чистым, тихим и охраняемым, — я успел составить кое-какое представление о том, куда именно мы направляемся. Представление это, надо сказать, оптимизма не внушало. Уже потом, сопоставив увиденное с обрывками информации, которую Вася сумел выцепить из открытых сегментов сети по дороге, я сложил более или менее цельную картину личности господина Пу — картину настолько неаппетитную, что описывать её без содрогания затруднительно.

Господин Пу, как выяснилось, принадлежал к числу тех неофициальных правителей станции «Перекрёсток-Тэта», о которых информационные терминалы деликатно умалчивали, а обитатели предпочитали говорить вполголоса и с оглядкой. Возглавлял он один из ведущих кланов — из той самой десятки, что фактически делила между собой власть в отсутствие какой бы то ни было дееспособной администрации. Сфера его коммерческих интересов представляла собой исчерпывающий каталог человеческих — и не только человеческих — пороков: наркотики, поставляемые оптом и в розницу по всему периферийному сектору; похищение разумных с последующим обращением их в рабство, причём особым спросом, по слухам, пользовались квалифицированные специалисты, которых Пу сбывал по отдельному, повышенному тарифу; и, наконец, бордели — заведение настолько прибыльное и настолько мерзкое, что даже привычные ко всему обитатели станции упоминали о нём с брезгливой гримасой. Поговаривали также о его тесных связях с пиратами — теми самыми, чьи латаные корабли беспрепятственно швартовались у станционных доков под безразличными взглядами портовых рабочих. Сбор мусора, к слову, в сферу интересов господина Пу напрямую не входил — обстоятельство, которое я в тот момент отметил как обнадёживающее, а впоследствии, когда выяснилась истинная причина встречи, оценил совершенно иначе.