Страница 98 из 220
Глава 60
— А что с того? — прошипела она, и в её янтарных глазах заплясали дьявольские огоньки. — Ты всё равно не сможешь вылечить его. Блокировка дара тут — лишь вишенка на торте. Твой дар, Элина, жалок. Он слаб, как болотный огонёк по сравнению с моим солнцем. Ты никогда не была сильной. Ты всегда была лишь моей тенью, пылью, ошибкой природы, которая каким-то нелепым образом, случайно, оказалась на свету. Ты недостойна стоять рядом с ним. Ты недостойна даже мыть полы в этом дворце.
Слова сестры должны были причинить боль, но они лишь разожгли пожар в сердце Элины. Обида, которая копилась годами, ненависть к каждой подколке, к каждому унижению, злость на свою мягкотелость — всё это сдетонировало в ней, обратившись в концентрированную, чистую ярость. Она сжала кулаки так, что побелели костяшки. Ей хотелось вцепиться сестре в волосы, разодрать её фальшивое лицо, сделать ей так же больно, как та делала ей всю жизнь. Она уже представляла, как её пальцы смыкаются на горле этой змеи…
Но она не сделала этого.
Потому что в этот самый момент, разрезая звенящую тишину противостояния, с кровати донёсся тихий, полный муки, бредовый стон. Дэмиан зашевелился, его голова заметалась по подушке, и из его запёкшихся, потрескавшихся губ вырвался шёпот, полный такой тоски и мольбы, что у Элины разорвалось сердце.
— Элина… — прошептал он, не открывая глаз, находясь где-то на границе между мирами. — Элина… пожалуйста… только она… позовите её…
Он звал её. В своём лихорадочном, наполненном кошмарами бреду, на пороге смерти, он звал не великую Лиану, не свою спасительницу. Он звал её — Элину. Ту, которую Лиана назвала никчёмной и бездарной тенью.
Эффект был подобен удару хлыста.
Лиана побелела так, словно из неё разом выкачали всю кровь. Её аристократичное лицо стало белее мела, белее накрахмаленной простыни. Все краски разом покинули его, оставив лишь восковую, безжизненную маску. Её пухлые, чувственные губы сжались в тонкую, почти невидимую, синеватую линию. А пальцы, которые она сжимала на подлокотнике кресла красного дерева, побелели от напряжения и задрожали — мелко-мелко, выдавая ту бурю всепоглощающей, чёрной ярости, что бушевала у неё внутри. Это была злоба не просто отвергнутой женщины — это была злоба свергнутого божества.
— Он зовёт тебя, — произнесла она, и её голос превратился в шипение, сочащееся ядом. Каждое слово, казалось, обжигало ей язык. — В своём жалком, бессознательном, предсмертном бреду он зовёт тебя, а не меня… Но это ничего не значит! Слышишь? Ни-че-го! Это всего лишь агония, хаотичные импульсы умирающего мозга! Ты всё равно не сможешь его вылечить. Твой жалкий дар заблокирован. Корнецвет уже в его крови, он проник в каждую клеточку его тела. Ты не сможешь даже прикоснуться к нему без того, чтобы твои никчёмные целительские каналы не закоротило от боли! Ты будешь корчиться на полу от болевого шока, пока я буду за ним ухаживать!
— А вот это мы сейчас и посмотрим, — мрачно, с пугающей, обречённой решимостью произнесла Элина, делая шаг к кровати.
— Не смей! — визгливо закричала Лиана, на мгновение потеряв весь свой лоск и аристократизм, бросаясь ей наперерез. — Не прикасайся к нему! Ты сделаешь ему больно своим неумелым вмешательством! Ты убьёшь его!
Элина резко остановилась и посмотрела на сестру долгим, тяжёлым взглядом, в котором было больше стали, чем во всём королевском арсенале.
— А ты не сделала? — тихо спросила она, и этот тихий голос подействовал на Лиану сильнее любого крика. — Это не ты сбежала, когда он впервые упал, сражённый проклятием? Это не ты оставила его умирать в одиночестве, потому что испугалась за свою драгоценную шкуру? Это не ты сейчас, вернувшись, как ни в чём не бывало, отравила его чай самым коварным ядом, известным магической медицине, чтобы я, его последняя надежда, не могла ему помочь? Кто из нас, скажи мне, сестра, причинил ему больше боли? Кто из нас монстр?
Лиана молчала, лишь желваки ходили на её скулах. Крыть было нечем.
Элина отвернулась от неё, словно от пустого места, и решительно подошла к кровати. Она опустилась на колени рядом с Дэмианом и бережно, словно величайшую драгоценность, взяла его горячую, влажную руку в свои ладони. В тот же миг она почувствовала это — ожог. Энергетический ожог, пронзивший её ладонь тысячей раскалённых игл. Корнецвет работал. Он воздвиг между ней и телом любимого непроницаемую, колючую стену, ощетинившуюся ядовитыми шипами. Боль была адская. Но она даже не поморщилась. Потому что его кожа была горячей, невыносимо горячей. Лихорадка усиливалась с каждой секундой. Проклятие, оставленное без её лечения, снова вступало в свои права, сжирая его изнутри. Чёрные нити, словно щупальца чудовищного спрута, разрастались под кожей, стягиваясь тугими узлами вокруг сердца и лёгких.
— Элина… — снова прошептал он, и его пальцы слабо, почти неощутимо сжали её руку. — Не уходи… пожалуйста…
— Я здесь, мой король, — ответила она, и её голос был полон такой любви и такой боли, что, казалось, сам воздух в комнате завибрировал. Слёзы текли по её щекам, но она улыбалась. — Я здесь, мой хороший. Я никуда не уйду. Я буду с тобой до конца. Дыши. Просто дыши.
Она закрыла глаза и попыталась призвать свой дар — тот самый тёплый, золотистый поток, что всегда струился из самого её сердца, неся исцеление и покой.
Ничего. Пустота. Ледяная, безжизненная, мёртвая пустота там, где раньше сиял источник жизни. Корнецвет блокировал её способности полностью. Она чувствовала его отраву в его крови — густую, липкую, тошнотворную, словно нефть, грязь, которая забила все энергетические каналы. Это был абсолютный, тотальный блок. Она не могла исцелить даже крошечную царапину на его руке.
— Что ты чувствуешь? — раздался за её спиной ледяной, полный извращённого, садистского любопытства и торжества голос Лианы. — Боль? Беспомощность? Отчаяние? Опиши свои ощущения, сестричка, мне как целительнице это очень интересно.
Элина не ответила. Она просто держала руку Дэмиана, вливая в него не магию, но свою любовь, свою веру, своё присутствие. Она смотрела на его лицо — бледное, осунувшееся, искажённое безмолвной мукой, — и чувствовала, как в груди разверзается чёрная дыра бессильной ярости.
— Я не могу, — прошептала она одними губами, и это было признанием поражения. — Я не могу ему помочь… Боже, дай мне сил…