Целитель для Его Величества

Глава 59

Элина плохо помнила, как оказалась в своей комнате. Словно кто-то вырезал из плёнки её жизни несколько кадров. Она помнила, как, дрожа от ярости, выходила из его покоев, чувствуя, что что-то было не так, что-то было катастрофически неправильно. Не так с этим чаем, от которого исходил едва уловимый, незнакомый, тревожный запах. Не так с Лианой, которая была слишком ласкова, слишком уверена в себе. Не так со всем этим проклятым днём, в воздухе которого была растворена невидимая угроза.

Теперь она сидела на краю огромной, холодной кровати, сжимая в руках пустую чашку. Ту самую. Она не помнила, как взяла её. Возможно, в припадке ярости схватила со столика, чтобы швырнуть в стену. Возможно, Лиана сама намеренно оставила её, как трофей, как молчаливое издевательство. А возможно, это была сама судьба, вложившая улику в её дрожащие руки.

Элина поднесла чашку к лицу. Закрыла глаза. И медленно, очень медленно, словно пробуя отраву на вкус, втянула носом воздух. Первый, верхний слой запаха был правильный, приятный и успокаивающий. Благородная прохлада мяты. Терпкая, горьковатая сладость мелиссы. Тонкий, цветочный аромат липы. Но где-то там, под ними, в самой глубине, на изнанке этого благоухания, пряталось Нечто. Запах, который не должен был там быть. Едва уловимый, горьковато-землистый, отдающий плесенью и старыми погребами. Хищный, ползучий, почти незаметный аромат, который могла бы учуять только она — та, что провела полжизни, уткнувшись в фолианты по токсикологии.

Она знала этот запах. Знала до дрожи, до ледяного пота, выступившего на затылке. Он преследовал её в ночных кошмарах, он являлся ей на рисунках в старых, пыльных, запретных книгах, которые она тайком читала по ночам при свете свечного огарка, пока сестра сладко спала. Трава, которая не убивает, нет. Она делает кое-что похуже. Она блокирует целительский дар. Она делает его бесполезным. Она превращает величайшего из магов-медиков в обычного, беспомощного человека, не способного вылечить даже простую царапину. Это было оружие грязных убийц и подлых интриганов.

Корнецвет.

— Нет, — выдохнула она, и это был не возглас, а скорее стон, полный животного ужаса и отрицания. — Нет… нет, нет, нет, нет…

В глазах потемнело. Комната качнулась. Она, дрожа всем телом, поднесла чашку к свету магического светильника. На самом дне, среди мелких чаинок и мутного мёда, виднелся осадок. Мельчайшие, почти микроскопические частицы тёмно-серого, почти чёрного порошка, которые не растворились до конца. Да, в книгах так и было написано: «Корень Корнецвета не растворяется в воде полностью, оставляя на дне характерный углистый осадок».

Она смотрела на этот осадок и чувствовала, как реальность, её кропотливо выстроенная, выстраданная реальность, рушится на куски. Лиана подмешала корнецвет в чай. Не в свой — она не дура, чтобы пить эту дрянь. Она влила его в чай Дэмиана. Влила самому королю.

Элина почувствовала, как земля буквально уходит из-под ног. Она зажала рот рукой, чтобы не закричать. Если корнецвет попал в кровь, он блокирует дар не у того, кто его выпил, — носитель становится живым, ходячим блокиратором, биологическим оружием. Он делает так, что любой целитель, попытавшийся применить свой дар на отравленном человеке, наткнётся на глухую, чёрную, непроницаемую стену. Он не сможет работать с этим телом. Не сможет лечить. Не сможет отодвигать проклятие. Прикосновение к пациенту будет приносить лишь боль — жгучую, ослепляющую, пульсирующую в каждой клеточке.

Лиана всё знала. Эта дрянь, эта змея всё, до мельчайших деталей, просчитала. Она хотела вывести Элину из игры. Она хотела, чтобы её сестра, коснувшись Дэмиана, забилась в агонии от боли и собственного бессилия. А потом она, Лиана, прекрасная и всесильная, вошла бы в комнату и сняла бы блок. Не для того, чтобы вылечить короля, нет! А чтобы показать: только я могу к нему прикасаться. Только я — его спасение. Вы все, и ты, Элина, в первую очередь, — ничто, пыль под моими ногами.

Элина выбежала из комнаты, не чувствуя ног. Она летела по коридорам, словно тень, гонимая ветром. Она ворвалась в его покои без стука, готовая рвать, метать, кричать.

Картина, представшая её глазам, была хуже, чем она ожидала. Дэмиан лежал на огромной кровати, утопая в подушках. Он был бледен как смерть — бледнее, чем вчера, когда бился в тисках проклятия. Бледнее, чем в тот день, когда она, не смыкая глаз, трое суток вытаскивала его с того света. Его дыхание было неровным, поверхностным, со свистом вырывающимся из груди. На лбу выступила испарина, а веки были плотно сомкнуты, как будто он боролся с невидимым врагом в своём собственном кошмаре. Вокруг его ключиц снова начали проступать те самые, проклятые, чёрные нити.

А рядом с ним, словно изваяние скорбящей мадонны, сидела Лиана. Она держала его безвольную руку в своих ладонях, и на лице её было выражение такой идеальной, всепоглощающей, материнской заботы, что Элину едва не стошнило от этого лицемерия. Это была настолько фальшивая маска, что, казалось, ещё немного — и под ней проступят гниль и черви.

— Что. Ты. Сделала? — спросила Элина. Это был даже не вопрос — это был приговор. Она не скрывала ярости, она дышала ею, как огнедышащий дракон. Каждый мускул её тела был напряжён до предела.

— Я делаю то, что должна делать, Элина, — не поворачивая головы, усталым, «профессиональным» голосом ответила Лиана. — Я помогаю ему. Я облегчаю его страдания. Он снова впал в бред, началась сильнейшая лихорадка. Я дала ему жаропонижающее и успокоительное, чтобы он не навредил себе. Это единственное, что можно сейчас сделать. Ухаживать и ждать.

— Ты влила в него корнецвет, — голосом, лишённым всяких интонаций, словно бездушный автомат, произнесла Элина.

Лиана замерла. Абсолютно. Перестала дышать. Её спина, затянутая в шёлк, окаменела. Это длилось всего лишь долю секунды, один удар сердца, но Элине этого хватило. Это было безмолвное, но самое громкое признание вины. Немая сцена, кричащая громче любой сирены. Теперь-то она обернулась. Медленно, как змея, почуявшая опасность.

— Откуда… — она запнулась, прикусила язык, но было поздно. Слово сорвалось. В её голосе, таком всегда идеально-мелодичном, впервые прорезались скрежещущие, металлические нотки беспокойства. — Откуда ты знаешь про корнецвет?