Целитель для Его Величества

Глава 58

После разговора с Лианой Элина не могла найти себе места. Это было не просто беспокойство — это была всепоглощающая, разъедающая душу тревога, которая, словно кислота, прожигала её изнутри, оставляя лишь пульсирующую, обжигающую пустоту. Каждая клеточка её тела, каждый оголённый нерв, казалось, вибрировал на частоте надвигающейся катастрофы, превращая тишину её маленькой комнаты в оглушительный набат.

Она ходила из угла в угол, и это хаотичное движение было единственным способом хоть как-то сублимировать сжигающую её энергию ужаса. Три шага до окна, резкий разворот, три шага до двери. Половицы скрипели под её босыми ногами — жалобно, надрывно, словно вторя её внутреннему состоянию. Она сжимала и разжимала пальцы, оставляя на ладонях алые полумесяцы от ногтей, не замечая боли. Потому что та боль, что пульсировала в висках и тяжелым, удушливым комом стояла в груди, была в тысячу раз сильнее.

— Что-то не так, — прошептала она в звенящую тишину, и голос её был сухим, как осенняя листва. — Господи, что-то я упустила… Что-то жизненно важное. Она же… она же не умеет проигрывать.

И тут, словно молния, рассекающая ночное небо, в её голове пронеслась череда образов: холодный, оценивающий взгляд Лианы, её слишком мягкие, слишком плавные движения, её фальшиво-сладкая улыбка, которой она одарила стражу у ворот. Это не было лицом побеждённой женщины. На нём не было ни тени горечи или смирения. Это было лицо шахматистки, которая только что, играя чёрными, сделала неочевидный, коварный первый ход и теперь с предвкушением наблюдает, как её соперница, не чуя подвоха, радостно двигает белую пешку в расставленную ловушку. Лиана вернулась слишком быстро. Слишком легко. Слишком… готовой ко всему.

Элина замерла у окна, прижавшись горячечным лбом к ледяному стеклу. Стекло было обжигающе-холодным, но даже оно не могло остудить пожар, бушевавший у неё в крови. На улице смеркалось. Багровый закат истекал кровью за остроконечными башнями дворца, уступая место густым, лиловым теням, которые, словно живые, расползались по саду, пряча в своей темноте неведомые угрозы. Ветви старых дубов царапали небо, словно костлявые руки нищих. Где-то вдалеке, на псарне, зашлась в истерическом, захлёбывающемся лае гончая, и от этого звука по спине Элины пробежал табун мурашек. Всё было тихо, спокойно, до тошноты обычно. Но именно в этой обманчивой обыденности и таился самый страшный ужас. Внутри неё, в каком-то запредельном, животном регистре, всё кричало об опасности. Это был не голос разума, а инстинкт, древний и безошибочный.

— Она что-то задумала, — уже твёрже, с металлом в голосе, произнесла Элина, отталкиваясь от окна. — Я знаю её. Я изучила её лучше, чем кто-либо. Она не умеет сдаваться. Сдаться для неё — хуже смерти. Лиана будет биться до последнего, используя любое оружие, любую подлость. И самое страшное оружие — её дар.

Резко, словно сорвавшись с цепи, она повернулась к двери и вылетела в коридор. Тихий, покорный голос разума, призывавший к осторожности и осмотрительности, был мгновенно заглушён оглушительным рёвом сердца. Ей нужно было увидеть Дэмиана. Немедленно. Убедиться, что он дышит, что его сердце бьётся, что эта змея в человеческом обличье не успела ничего сделать. Только эта мысль билась в её сознании, пульсировала в такт шагам. Он. Его жизнь. Его безопасность. Всё остальное — грязь дворцовых интриг, мнение света, собственная гордость — перестало существовать, обратилось в ничто.

Она почти бежала по лабиринтам дворцовых коридоров. Мягкий свет магических сфер, висевших под потолком, смазывался в одну сияющую полосу. Её шёлковые туфли бесшумно скользили по мраморным плитам, но сердце грохотало так, что, казалось, его биение эхом разносится по всему дворцу. Она не замечала вытягивающихся по струнке стражников в парадных кирасах, бросавших на неё удивлённые взгляды. Она не видела ни золочёной лепнины, на которую ушло состояние, ни фамильных портретов его предков, сурово взирающих со стен. Она не слышала испуганного шёпота фрейлин, прижимавшихся к стенам, давая ей дорогу. Вся её вселенная сузилась до одной-единственной двери в конце анфилады, ведущей в его покои.

Когда она, не утруждая себя стуком, распахнула тяжёлую дубовую дверь и ворвалась внутрь, её встретила картина, которая заставила кровь сначала закипеть в жилах, а потом в один миг превратиться в колотый лёд. Дэмиан полулежал в огромном, обитом тёмно-вишнёвым бархатом кресле у потрескивающего камина. Он выглядел измождённым, но на губах его играла слабая, благодарная улыбка. А прямо над ним, излучая ауру болезненной заботы и вселенского сострадания, стояла Лиана. Она держала в своих тонких, аристократических пальцах фарфоровую чашку тончайшей работы, от которой поднимался ароматный пар. И улыбалась — своей самой лучезарной, самой невинной улыбкой, от которой у любого, кто не знал её истинной сути, растаяло бы сердце.

— А вот и моя дражайшая, моя неугомонная сестрица, — проворковала она, мелодично растягивая гласные, едва взгляд её янтарных, лисьих глаз упал на запыхавшуюся Элину. В её голосе не было ни капли удивления, только плохо скрытое, злорадное удовлетворение. — Ты, как всегда, поразительно вовремя. Не утруждай себя, я тут как раз помогаю нашему королю немного отдохнуть. Его мучает бессонница, ты же знаешь.

— Что. Ты. Делаешь? — Элина не узнала собственного голоса. Он прозвучал резко, скрежещуще, словно металл, которым проводят по стеклу. Она впилась взглядом в чашку, и внутри неё всё сжалось от дурного предчувствия.

— Я лечу его, дорогая, — ответила Лиана с непередаваемым высокомерием, снисходительно глядя на сестру сверху вниз. Она поднесла чашку к губам Дэмиана. — Всего лишь успокаивающий травяной чай. Он снимет напряжение, утихомирит лихорадку и поможет ему погрузиться в крепкий, целебный сон. Это то, что ему сейчас нужнее всего.

Элина смотрела на чашку. Смотрела, как ароматный парок вьётся над золотистым ободком. Внутри неё не просто похолодело — в груди разверзлась ледяная бездна, поглотившая всё тепло. От этой чашки, от этих тонких пальцев, держащих её, веяло не заботой, а могильным холодом.

— Какой именно чай? — спросила она, чувствуя, как сердце начинает биться в горле, мешая дышать. Каждое слово давалось ей с трудом, губы онемели.