Целитель для Его Величества

Глава 53

Ночь упала на дворец, как черный бархатный занавес, расшитый серебряными булавками звезд. Луна, круглая и тяжелая, словно налитая ртутью, заливала каменные полы коридоров призрачным, леденящим душу светом. Тишина стояла такая глубокая и вязкая, что, казалось, ее можно было резать ножом, намазывать на хлеб и давиться ею. Где-то в бесконечных лабиринтах королевских покоев, в спальне, больше похожей на склеп для живых, Элина лежала с открытыми глазами. Сон бежал от нее, как затравленный зверь, а на его место пришло нечто куда более страшное — всепоглощающее, обжигающее осознание.

Ее кровать была узкой, как гробовая доска, и жесткой, как приговор. Она смотрела в потолок, но видела не древнюю лепнину и не паутину в углах. Она видела его лицо. Каждая клетка ее тела, каждый нерв, каждый атом вопили, пели и содрогались в агонии невероятного напряжения. Это была не болезнь. Это была не лихорадка, сжигающая плоть. Это был он. Его голос, низкий, с хрипотцой, который, казалось, все еще вибрировал в воздухе, как затухающий звон колокола. Его взгляд, пронизывающий насквозь, прожигающий ребра и добирающийся до самой трепетной, скрытой от мира сердцевины. Его слова. Те самые слова, что перевернули ее вселенную и разбили ее на миллиарды осколков, которые теперь, ворочаясь, ранили ее изнутри.

«Ты мне нравишься. Даже с твоей ложью».

Он бросил эту фразу днем, небрежно, почти лениво, будто речь шла о погоде или о сорте вина за ужином. Он произнес это так, словно признание в симпатии не было тектоническим сдвигом, способным уничтожить их обоих. Но для Элины, для самозванки, для «никчемной искры», эти слова имели вес упавшей небесной тверди. Они значили все. И они же несли в себе смертный приговор.

Он знал. Господи, милосердный и жестокий, он знал всё.

Знал, что она — пустое место, ряженная в чужие одежды, воровка, похитившая чужую судьбу. Знал, что ее целительский дар — это жалкая, чадящая искра, а не факел, способный освещать путь. Знал, что она не сидела на лекциях в Академии Высшей Магии, не сдавала экзамены, не получала диплом с золотой печатью. Знал, что она — фальшивка, подделка, липа, за которую полагается плаха. Знал всё это с самого третьего дня — и все равно смотрел на нее с этим дьявольским огнем в глазах. И все равно сказал: «Ты мне нравишься».

Элина резко перевернулась на бок, подтянув колени к груди так сильно, что захрустели суставы. Она обхватила себя руками, сжимая плечи до синяков, пытаясь буквально удержать свое тело, чтобы оно не рассыпалось от вибрации ужаса и восторга. Она должна была бы сейчас петь, как безумная. Должна была бы кружиться босиком по холодному полу в диком, языческом танце счастья, разбрызгивая слезы радости. Но внутри, под ребрами, в том месте, где должна жить радость, свернулась кольцами холодная, склизкая змея тревоги. Она лежала там, переваривая надежду, и не давала ей дышать. Потому что интуиция, старая, мудрая, битая жизнью интуиция подсказывала: так не бывает. Просто не бывает. Это неправда. Это сон. Или жестокая насмешка судьбы.

Она — пустоцвет. Никто. Меньше, чем пыль на его сапогах. Женщина, которую с детства приучили к мысли, что она недостойна любви, что ее удел — сносить пинки и насмешки. А он… он — Король. Не просто человек на троне, а воплощение мощи, Властелин Огня и Стали, тот, чье слово способно поднимать армии и стирать города в пыль. Между ними лежала пропасть, и эта пропасть была заполнена не водой, а кровью, титулами, законами мироздания и ледяным презрением совета лордов. Эту пропасть нельзя было перешагнуть, как бы тепло ни звучали его слова. Но, черт возьми, как же отчаянно она хотела поверить! Как же жаждала ухватиться за эту соломинку, которая на самом деле была раскаленным стальным прутом!

Она хотела верить, что он, Дэмиан, тоже сейчас лежит без сна. Что его могучее сердце, пробитое ядом, колотится о ребра, ломая их, когда он вспоминает о ней. Что его ладони, способные сломать меч, потеют, когда она заходит в комнату. Что он видит в ней не забавную зверушку, не просто полезную целительницу, не просто проблему в образе самозванки — а Женщину. Свою женщину. Источник его слабости и силы.

Резко, словно ее ударило током, Элина села в постели. В комнате было тихо, как в могиле. Только шорох далеких гобеленов, колеблемых сквозняком, да заунывный вой ветра в печной трубе, похожий на плач призрака. Где-то на окраине замка, во дворе, брехала собака — хрипло, надсадно, словно и она не могла уснуть от предчувствия беды.

Голос разума, тонкий, противный, похожий на голос ее покойной матери, шипел в затылок: «Оставайся здесь. Спи. Не смей. Это гибель. Это позор. Запри дверь и забудь». Но ее босые ноги уже сами спустились на ледяной каменный пол. Камень обжог пятки тысячей мелких игл, но это было даже приятно. Эта боль возвращала к реальности, прибивала душу обратно к телу, не давая улететь в пучину безумия. Она двигалась, словно зачарованная, словно невидимые нити были привязаны к ее запястьям и коленям, и кукловод с невероятной силой тянул ее вперед. У нее не было выбора. Сопротивляться этому зову было так же бессмысленно, как пытаться остановить прилив.

Она знала дорогу наизусть. Этот путь отпечатался в ее мозгу, как карта сокровищ. Поворот налево, туда, где в нише стояла ваза с увядшими цветами. Прямо по длинной галерее, где портреты мертвых королей смотрели на нее с немым укором. Еще один поворот, вниз по трем холодным ступеням. И вот она — дверь. Высокая, дубовая, обитая черным железом, за которой скрывался центр ее личной вселенной. Дверь, которую она открывала каждый день по долгу службы, но никогда — по зову сердца. Никогда — без стука. Никогда — в такой час.

Она занесла руку. Пальцы дрожали так сильно, что она едва не промахнулась. Костяшки коснулись дерева — тихо, осторожно, воровато. Этот звук был похож на мышиную возню, на последний вздох. Его невозможно было услышать.

Но он услышал.