Страница 84 из 220
— Я предлагаю тебе перестать быть королём, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Её голос был полон нежности и стали одновременно. — Хотя бы на минуту. Только на одну минуту. Сними эту корону, которую ты носишь даже во сне. Сними эти доспехи, в которых ты спишь, ешь и дышишь. И посмотри на меня. Просто посмотри так, как ты смотрел вчера, когда мы были вдвоем, когда ты смеялся над моими неуклюжими пальцами, а в твоих глазах отражался свет.
Он замер, не в силах отстраниться. Его дыхание стало рваным.
— Ты просишь невозможного, — прошептал он, но его губы уже тянулись к её ладони.
— Я прошу тебя быть человеком, — ответила она. — Всего на минуту. Дай мне эту минуту, Дэмиан. Отдай мне приказ как мужчина, а не как символ государства.
И он сдался. С оглушительным, почти слышимым треском рухнули стены, которые он возводил годами. Он поднялся с кресла, распрямившись во весь свой огромный рост. Он оказался рядом, нависая над ней, как скала, как неприступная крепость, которая вдруг распахнула ворота. Так близко, что она слышала, как бешено колотится его сердце, чувствовала запах его кожи — запах грозы и мускуса.
— Если я сейчас позволю себе быть человеком, — сказал он, и его голос вибрировал от подавляемой страсти, — я не смогу тебя отпустить. Ты это понимаешь? Я не отпущу тебя никуда и никогда.
— Тогда не отпускай, — прошептала она, заглядывая в самую его душу. — Не отпускай меня, Дэмиан.
Он смотрел на неё. Долго. Пристально. Взглядом, который проникал под кожу, сканировал её суть. Тени от камина плясали на его лице, делая его выражение ещё более непостижимым.
— Ты ломаешь меня, — сказал он наконец. Он протянул руку и взял прядь её волос, выбившуюся из пучка, пропуская сквозь пальцы. — Ты ломаешь всё, что я строил.
— Я не ломаю, — ответила она, накрывая его руку своей. — Я делаю тебя целым. Ты не был целым, Дэмиан. Ты был половиной человека, замороженного в своей гордости. Я хочу собрать тебя заново.
Он протянул руку и коснулся её лица. Пальцы его, которые минуту назад были ледяными, как у покойника, стали теплеть. Сначала робко, одними подушечками, он провел по её скуле, по следам высохших слез. Затем его ладонь легла на её щеку, обхватывая, как величайшую драгоценность. И в этот момент Элина почувствовала, как по телу, от макушки до пяток, пробегает волна обжигающего, живительного тепла, разгоняя мрак и холод.
— Я боюсь, — признался он. Голос его опустился до интимного шепота, доступного только им двоим. В этом «боюсь» было больше мужества, чем во всех его королевских указах. — Я с ума схожу от страха. Я боюсь, что если я позволю себе поверить тебе… если я открою тебе не только это проклятие, но и своё сердце… ты тоже сбежишь. Как она. Как все. Оставишь меня в пустоте.
— Я не сбегу, — она покачала головой, не отрываясь от его ладони. Слезы снова подступили к глазам, но теперь это были слезы очищения. — Посмотри на меня. Я здесь. Я всегда была здесь, с того самого момента, как вошла в твою спальню. И я никуда не уйду, сколько бы ты меня ни гнал.
— Докажи, — выдохнул он требовательно. В этом слове была вся его суть — властная, требовательная, изголодавшаяся по правде.
— Как? — спросила она.
Он наклонился к ней. Медленно, давая ей время отступить. Но она не двигалась. Его лоб, горячий, как печка, коснулся её лба. Их дыхание смешалось. Его глаза закрылись, ресницы дрожали. Он вдыхал её запах, как утопающий глотает воздух.
— Останься, — прошептал он. Это был не приказ. Это была мольба, идущая из самой глубины его израненной души. — Останься со мной. Не уходи. Не сейчас. Не завтра. Не когда я выздоровею и стану тебе не нужен. Останься навсегда.
— Я останусь, — ответила она. Это была клятва. Она прижалась к нему теснее, чувствуя биение его сердца напротив своего. — Навсегда.
Он выдохнул. Это был долгий, судорожный, почти рыдающий выдох. Словно он скинул с плеч скалу, которую тащил в одиночку долгие, страшные годы. Напряжение ушло из его плеч, из его рук, из всего его тела.
— Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказал он уже спокойнее, но с бесконечной усталостью. — Никогда.
— Я и не уйду, — улыбнулась она сквозь слезы.
Он открыл глаза и посмотрел на неё. И в его взгляде больше не было ни крупицы льда. Лед растаял без следа, испарился, оставив после себя живительную влагу. Теперь там было только тепло. Тёплое, почти обжигающее, как весеннее солнце после долгой зимы. Это был огонь, от которого невозможно было оторваться, который не сжигал, но согревал до самых костей.
— Лечи меня, — сказал он. Теперь это звучало не как приказ, а как просьба. — Лечи меня, Элина.
Она кивнула. Слезы счастья капали с её подбородка. Не разрывая зрительного контакта, она взяла его за руку. Их пальцы переплелись, горячие и влажные. Она отвела его к кровати, и он покорно лег, не отпуская её ладони. Он выглядел измотанным, опустошенным, но впервые за всё время — умиротворенным.
Она села рядом, привычным движением поправила подушки. Положила руки на его рану, туда, где под бинтами всё ещё пульсировала тьма. Свет заструился из её пальцев — не тот слабый, дрожащий огонек, что раньше, а мощный, ровный, золотой поток. Он струился по их сцепленным рукам, окутывая их коконом сияния. И пока она вытягивала из него проклятие, пока сила перетекала из неё в него, создавая нерушимый круг, она знала с абсолютной, кристальной ясностью: что-то изменилось окончательно.
Что-то сломалось вчера. Разбилось вдребезги. Но сегодня оно начало собираться заново. По кусочкам. По атомам. По каплям тепла, которые они дарили друг другу. По словам, сказанным в тишине. По слезам, упавшим на подушку.
И эта связь, выкованная в горниле боли и недоверия, была сильнее любого проклятия. Сильнее любой магии. Сильнее самой смерти.