Страница 80 из 220
Глава 51
Элина не спала всю ночь. Не просто не спала — она горела в агонии бессонницы, словно брошенная на медленный огонь. Время перестало существовать, превратившись в вязкий, тягучий кисель из теней и шорохов. Где-то там, за стенами дворца, давно отзвенели колокола, возвещая полночь, затем — час Волка, самый глухой и безнадежный, когда даже пламя в камине сжимается от холода. Она лежала на огромной кровати, казавшейся теперь саркофагом, и смотрела в потолок, который давил на неё всей своей каменной массой.
«Я никому не доверяю. Особенно тебе».
Эти слова не просто звучали в голове — они ввинчивались в мозг раскаленными сверлами, снова и снова, с садистской методичностью. Они въелись в неё, как трупный яд, медленно, мучительно, отравляя не только мысли, но и каждую клетку тела. Стоило ей на секунду забыться, как внутренний голос, теперь принадлежащий ему — холодный, металлический, беспощадный — шептал это снова, разбивая хрупкую скорлупу надежды.
«Особенно тебе. Особенно тебе. Особенно…»
Это было хуже ножа. Хуже проклятия. Проклятие можно было исцелить, вытянуть по ниточкам темной магии. А это… это было приговором, подписанным самым дорогим человеком. Приговором, который гласил: «Ты — никто. Ты — пустота».
Она плакала так, как не плакала никогда в жизни. Это был не тот тихий, жалобный плач, которым она встречала смерть матери. Это был беззвучный, животный вой, выдирающий внутренности. Слезы текли не ручьями — они выжигали дорожки на висках, впитываясь в подушку, оставляя после себя лишь соль и горечь. Она рыдала, уткнувшись лицом в шелк, пока мышцы живота не свело судорогой, а горло не превратилось в кровоточащую рану. Она рыдала, пока не кончились слезы, пока организм просто не обезводился, не в силах больше производить эту влагу страдания.
А потом наступило самое страшное — пустота. Абсолютная, звенящая тишина внутри. Она лежала на спине, раскинув руки, как сломанная кукла, и смотрела на тени от уличных факелов, которые плясали на стенах безумный танец смерти. Ей казалось, что она слышит, как внутри неё, в груди, разрастается огромная черная дыра, пожирающая остатки души. Там, где раньше теплилась вера в чудо, где жила радость от его взгляда, сейчас зияла бездна.
Она всё испортила. Не просто допустила ошибку — она собственными руками разрушила храм. Она растоптала то единственное, что у неё было, — его доверие. Его веру. Его взгляд, который согревал её, когда всё остальное было холодным до окоченения. Она вспомнила, как он смотрел на неё в тот вечер перед скандалом: в его глазах плескалось расплавленное золото, там были искры смеха и что-то невысказанное, обещающее. А теперь там только лед. И в этом виновата только она.
Элина не помнила, когда забылась сном. Сон пришел не как избавление, а как тяжелая контузия. Наверное, под утро — когда усталость взяла верх над истерзанной психикой, когда организм отключился принудительно, словно захлебнувшийся двигатель. Это был черный, беспамятный провал, без сновидений и отдыха.
Когда она открыла глаза, солнце уже стояло высоко. Его наглые, жизнерадостные лучи резали глаза, заливая комнату нестерпимым золотом, которое совсем не вязалось с её внутренним апокалипсисом. Мир за окном жил и дышал, пока она умирала.
Она села на кровати, и каждое движение отозвалось болью. Тело задеревенело, мышцы ныли так, будто её всю ночь избивали палками. Голова гудела тяжелым, чугуным звоном, а веки… она поднесла пальцы к лицу и едва смогла разлепить распухшие, воспаленные веки. Они были горячими, налитыми свинцом, почти не открывались. Она выглядела ужасно. Чудовищно. Она знала это. Но самое ужасное было не в этом.
Ей нужно было идти. Лечить. Потому что без неё он умрёт.
Эта мысль, словно удар хлыста, заставила её подняться. Смерть не ждет, пока мы приведем в порядок наши души. Проклятие, которое она научилась чувствовать кончиками пальцев как живое, дышащее зло, не возьмет выходной из-за её разбитого сердца. Оно просто убьет его.
Она оделась механически, двигаясь как заведенный автомат. Натянула то же мятое серое платье, которое бесформенным мешком висело на спинке стула. Оно пахло вчерашним днем, пропитанным запахом слез и страха. Волосы, спутанные в колтуны, она причесала пальцами, выдирая целые пряди, кое-как скрутила в небрежный узел на затылке, из которого тут же выбились непослушные пряди. Умывание ледяной водой из кувшина было сродни пытке. Ледяные капли жгли воспаленную кожу, но она терла и терла лицо, пытаясь смыть с него маску скорби, следы бессонницы и позора.
Она подошла к зеркалу в тяжелой бронзовой раме. Из потускневшей амальгамы на неё смотрела чужая девушка. Это была не Элина — та, прежняя, была смелой, пусть и наивной. На неё смотрела незнакомка с серым, землистым лицом, огромными, запавшими глазами, в которых застыла вселенская мука, и искусанными в кровь губами. Больная. Разбитая. Растоптанная.
— Ты справишься, — прошептала она своему отражению, но голос сорвался в хрип. — Ты должна. Ты — всё, что у него осталось.
Но голос не звучал убедительно. Он звучал как мольба обреченной.
Коридоры дворца встретили её враждебно. Каждый шаг давался с трудом. Высокие своды давили, галереи казались бесконечными лабиринтами, ведущими в ад. Эхо её шагов разносилось под потолками, гулкое и одинокое, как стук сердца смертника. Она чувствовала на себе взгляды. Они были повсюду — липкие, как паутина, пронизывающие насквозь. Стражники у колонн провожали её глазами, полными презрительного любопытства: «Любовница короля впала в немилость». Слуги шушукались за спиной, их шепот шипел, как змеиное гнездо. Придворные дамы, проплывающие мимо в шелках, окидывали её с головы до ног таким особым, уничтожающим презрением, от которого хотелось провалиться сквозь мраморный пол.
Она знала, что выглядит как призрак. Бледная, с безумными красными глазами на измученном лице, растрепанная, в простом сером платье, она была чуждым элементом в этой золоченой клетке. И впервые в жизни ей было всё равно. Страх сгорел. Его место заняла тупая, ноющая решимость.
Она дошла до дверей его покоев. Сердце пропустило удар, когда она увидела резные дубовые створки. Два стражника, закованных в вороненую сталь, вытянулись по стойке смирно. Она ожидала, что они скрестят алебарды, преграждая путь. Но нет. Они синхронно кивнули и расступились. Пропустили без единого слова. Должно быть, он отдал приказ. Последний приказ, разрешающий войти, прежде чем вышвырнуть навсегда.
Дверь открылась с тяжелым, утробным скрипом, словно крышка склепа.