Страница 79 из 220
— Ты не знаешь, что я умею, Дэмиан, — вскинула она голову, и в её заплаканных глазах впервые сверкнула сталь, зеркально отражая его собственный холод. — Ты не знаешь, через что я прошла, чтобы стоять здесь сейчас.
— Знаю! — внезапно взревел он, и от этого рёва, казалось, дрогнули стёкла в окнах. Его сдержанность лопнула, как перетянутая струна, обнажив бездну боли и гнева. — Я знаю, что ты самозванка! Я знаю, что твой дар — жалкая искра по сравнению с выпускниками Академии! Я знаю, что ты не училась там, что ты лгала мне с первой секунды, как переступила порог моего замка! Я знаю всё это! — он перевёл дыхание, и его голос упал до свистящего шёпота, страшного в своей интимности. — Я знал всё это — и я принял тебя. Я, король, лгал своему начальнику стражи ради тебя. Я покрывал тебя перед Советом, рискуя своей короной, своим троном, своей властью. Я рисковал своей жизнью, потому что ты дала мне надежду, а потом снова и снова возвращала меня с того света. Я пустил тебя в свой дом, в свои покои, в свою… душу.
Он замолчал, тяжело дыша, глядя на неё с такой горечью, что у неё подкосились ноги.
— И что я вижу? — продолжил он уже тише, но каждое слово било наотмашь. — Я вижу, как мой самый верный пёс, человек, которому я доверял охранять свой сон, лапает тебя в моём саду. Я вижу твои руки на его лице. Я вижу, как ты улыбаешься ему.
— Я не улыбалась! — взорвалась она.
— УЛЫБАЛАСЬ! — его крик перекрыл её возражение. — Я видел!
И в этой последней фразе было столько неподдельной, детской обиды и неверия, что Элина осеклась. Он действительно в это верил. Он не притворялся, не играл роль оскорблённого монарха. Его сердце было разбито вдребезги, и осколки этого сердца сейчас летели прямо в неё.
В кабинете повисла оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая только их сбившимся дыханием.
— Ты не доверяешь мне, — сказала она тихо, и это был не вопрос. Это была горькая констатация факта.
— Я никому не доверяю, — ответил он, отворачиваясь к окну, будто её вид причинял ему физическую боль. Плечи его поникли. — Я король. Доверие — это непозволительная роскошь. За него платят предательством и ножом в спину.
— Даже мне? — прошептала она в его напряжённую спину. — После всего, что между нами было?
— Особенно тебе, — его голос дрогнул впервые за весь разговор.
И в этот момент Элина почувствовала, как рвётся та самая нить. Не с треском, а с тихим, жалобным звоном, как рвётся струна на скрипке, обрывая музыку на полуноте. Всё кончено. Не было ни любви, ни надежды, ни будущего. Всё это было иллюзией, которую она сама себе придумала.
— Я сделала всё, чтобы спасти тебя, — сказала она, и голос её окреп, налившись силой последней, предсмертной исповеди. — Я пришла сюда пешком, стирая ноги в кровь, когда поняла, что ты умираешь. Я отдавала тебе свою жизненную силу, до дна, до пустоты, чтобы отодвинуть твою смерть. Я врала, я рисковала, я боялась каждого шороха — и всё ради того, чтобы ты жил. И теперь, когда опасность миновала, ты обвиняешь меня в том, чего я не делала. Ты судишь меня за миг, вырванный из контекста, не желая выслушать.
Он молчал, как каменное изваяние.
— Если ты действительно веришь, что я могла хотеть этого, — она кивнула в сторону сада, — если ты всерьёз считаешь, что я предала тебя с первым встречным, — значит, между нами никогда ничего и не было. Значит, ты никогда не знал меня. И никогда не доверял.
Она резко развернулась, чтобы уйти. Подальше от этой удушающей атмосферы, от его несправедливости, от собственной агонизирующей любви.
— Элина, — его голос, внезапно тихий и беззащитный, ударил в спину.
Она замерла у самой двери, схватившись за ручку, как за спасательный круг. Сердце пропустило удар.
— Что? — спросила она, не оборачиваясь, боясь надеяться.
Пауза затянулась на целую вечность. Она слышала только его тяжёлое дыхание и гулкий стук своего сердца.
— Уходи, — выдохнул он наконец, и в этом слове было больше поражения, чем в проигранной битве. — Просто уходи. Оставь меня.
Она закрыла глаза. Одна-единственная слеза, солёная и обжигающе горячая, скатилась по щеке, упала на мраморный пол и разбилась на тысячу невидимых осколков.
— Хорошо, — сказала она одними губами, не узнавая собственного голоса. — Я уйду.
И она вышла, тихо притворив за собой дверь, отрезав себя от него, от его мира, от его любви.
Она не помнила, как добралась до своей комнаты. Ноги сами несли её по бесконечным, пустынным коридорам. Внутри неё была звенящая, выжженная пустыня. Руки дрожали так, что она с трудом открыла дверь. Ноги подкосились, и она рухнула на холодную, нетронутую постель. Уткнулась лицом в подушку, вдохнула запах лаванды и свежего белья — запах своей прежней, беззаботной жизни — и зарыдала.
Это были глухие, отчаянные, воющие рыдания, которые шли откуда-то из самого нутра, выворачивая душу наизнанку. Она плакала не о себе — о том, что потеряла его. Потеряла не потому, что он умер или ушёл к другой. Он был здесь, за двумя десятками дверей, но дальше, чем если бы находился на другом конце света.
Она потеряла его веру. А вместе с ней — всё. Любовь, которая не может доверять, — это не любовь. Это пытка. Надежда, которая не подкреплена верой, — это просто жестокая иллюзия. Будущее, которое они могли бы построить, превратилось в призрак.
Она лежала в сгущающейся темноте, и одна фраза билась в её голове, как заезженная пластинка, причиняя почти физическую боль: «Я никому не доверяю. Особенно тебе».
Особенно тебе. Она верила ему. С первого взгляда, с первого прикосновения, с первого слова. Она верила его силе, его чести, его заботе. Она отдала ему всю себя без остатка.
А он — нет.
И эта пропасть между ними была глубже и смертоноснее любой колотой раны. Она была бездонна, и Элина летела в неё, не видя дна, не чувствуя опоры, и не было никого, кто мог бы её поймать.