Страница 8 из 220
Глава 6
Она спускалась по лестнице, и каждая ступенька казалась шагом на эшафот. Гостиная сияла. К её приходу всегда зажигали половину свечей, экономили воск. К приходу Лианы зажигали все люстры, и комната утопала в золотистом сиянии. Мать, леди Эстель, восседала в кресле с высокой спинкой, как изваяние. Её серое шёлковое платье было безупречно, ни единой складки, ни одной выбившейся из сложной причёски пряди. Она держала руки на коленях, сцепив пальцы в замок, и смотрела на дверь с выражением человека, который ждёт, когда вынесут мусор.
Рядом с креслом, как вышколенная борзая у ноги хозяина, стояла Лиана. Ей было четырнадцать, но держалась она с апломбом двадцатилетней выпускницы академии. Платье цвета морской волны подчёркивало её уже наливающуюся женственностью фигуру. Улыбка блуждала на её губах — лёгкая, снисходительная, та самая, от которой у Элины всегда сводило скулы.
И, наконец, напротив матери стоял он. Наставник. Это был не тот добродушный, рассеянный старичок с бакенбардами, который проверял их в прошлый раз. Этот был другим. Лет сорока, поджарый, как боевой пёс, в тёмно-синей, почти чёрной мантии, расшитой серебряными рунами по вороту. У него были пронзительные, холодные серые глаза, которые, казалось, видели не просто ауру, а саму суть человека, раскладывая её на атомы и оценивая рыночную стоимость. Тяжёлый подбородок, тонкие, жёстко очерченные губы, которые никогда не улыбались просто так. Это был магистр боевой и клинической магии, а не просто теоретик. От него пахло не пылью библиотек, а озоном и кровью — видимо, он часто работал в полевых госпиталях. Сейчас он смотрел на Элину так, будто ему только что принесли грязную обувь и попросили её почистить.
— Это вторая? — спросил он, даже не соизволив поздороваться с вошедшей. Голос у него был низкий, с хрипотцой, привыкший отдавать приказы.
Леди Эстель чуть заметно вздохнула. В этом вздохе было всё: сожаление рода о своём бракованном отпрыске, усталость от многолетнего позора и толика с трудом скрываемого раздражения.
— Да, магистр Крайтон, — ответила она, растягивая слова, словно пробуя на вкус горечь. — Моя младшая дочь, Элина.
Пауза повисла в воздухе густая, как патока. Леди поджала губы, прежде чем добить:
— У неё слабый дар. Очень слабый. Не тратьте на неё много времени.
«Слабый». Это слово ударило под дых. Не в переносном смысле — Элина буквально почувствовала, как диафрагму свело спазмом, и воздух застрял в горле. Она привыкла к этому ярлыку, как привыкают к хронической боли, но это не значило, что он перестал причинять страдания. Каждый раз, когда кто-то из родных произносил это слово, внутри что-то умирало. По капле.
— Что ж, — магистр Крайтон кивнул с видом человека, которому плевать на этические нормы, и кивнул в сторону хрустального шара, покоящегося на бархатной подушке. — Начнём со старшей. Не будем размениваться на мелочи.
Лиана выплыла на центр комнаты. Двигалась она великолепно, словно по паркету не шла, а скользила, не касаясь его ногами. Она положила свои холеные ладони на шар, и её пальцы сразу же начали испускать мягкое, тёплое золотое свечение. Шар откликнулся мгновенно — он не замерцал, нет. Он взорвался светом. Это был не тот робкий огонёк, который бывает у обычных одарённых. Это был мощный, чистый луч солнечной энергии, который ударил в расписной потолок гостиной, рассыпался на тысячи золотых искр, заставил хрустальную люстру тревожно зазвенеть, а на стенах заплясали диковинные тени. По комнате пронеслась волна тепла, от которой на глазах выступили слёзы умиления у самой леди Эстель.
Магистр Крайтон выдохнул. Он смотрел на Лиану с таким алчным восхищением, с каким коллекционер смотрит на редчайший бриллиант.
— Потрясающе, — проговорил он, и в его голосе впервые прорезались человеческие нотки, замешанные на фанатизме. — Абсолютно потрясающе. Леди Эстель, ваша дочь — гений. Чистой воды, эталонный гений. Резонанс шара почти абсолютен, чистота энергии запредельна. Я не видел такого спонтанного всплеска у ребёнка без магического усилителя последние десять, нет, пятнадцать лет. Это феноменальный потенциал.
Каждое его слово вбивалось в голову Элины раскалённым гвоздём. Гениальна. Феноменальна. Потрясающе. Она смотрела на сестру и чувствовала не зависть. Зависть — это когда ты хочешь отобрать у другого то, что есть у него. Элина не хотела отбирать. Она просто мечтала хоть раз в жизни услышать, как кто-то говорит с такой же гордостью о ней. Или хотя бы без этой убийственной, пренебрежительной нотки. Её чувство было сложнее — это была всепоглощающая, чёрная тоска, понимание того, что ты пустое место в глазах тех, кто должен любить тебя по определению.
Мать улыбнулась. Это была та самая улыбка, которую Элина видела так редко, что могла бы пересчитать по пальцам. Тёплая, наполненная искренней, ликующей гордостью, адресованная исключительно Лиане.
— Я же говорила, магистр, — голос матери звенел. — Она особенная. Она — наше всё, наша гордость.
— Безусловно, — Крайтон почтительно склонил голову перед Лианой, полностью проигнорировав присутствие Элины. — Я лично буду ходатайствовать о зачислении на высший, королевский курс. Лучшие учителя, личные лаборатории, доступ в закрытые секции библиотек. Эта девочка станет украшением не только вашего рода, но и всей академии.
Лиана поклонилась. Идеально выверенный изящный поклон, которому её долго обучал учитель этикета. Опуская ресницы, она метнула в сторону Элины быстрый, торжествующий взгляд, который кричал: «Видела? Ты — никто, и всегда им будешь».
— Теперь вторая, — голос Крайтона тут же потускнел, вернулся к деловитому стальному холоду. Он повернулся к Элине. Он не смотрел на неё — он сквозь неё смотрел, как через пустое пространство.
Элина подошла к шару. Ноги стали ватными, и ей казалось, что она плывёт над полом, а не идёт. Руки тряслись. Она попыталась успокоиться, сделала глубокий, судорожный вдох, как учила её старая знахарка Грета из деревни: «На четыре счёта вдох, на четыре — задержка, на шесть — выдох». Грета была единственной, кто сказал ей, что её дар — это не проклятие, а благословение, просто непонятное слепцам. Но сейчас даже мысли о Грете не помогали. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, пульс барабанил в висках: «Позор, позор, позор».