Страница 7 из 220
Глава 5
Элина ускорила шаг, почти побежала, несмотря на изнеможение и скользкую дорогу. Она бежала от своего прошлого, которое осталось там, за холмами, где во мраке тонуло фамильное поместье. Поместье? Дом? Это место было домом ровно настолько, насколько тюремная камера может быть домом для узника. Красивое, трёхэтажное здание с белыми колоннами, увитое плющом, пахнущее воском и лавандой. Внутри этого дома царила безупречная чистота, порядок и промозглый холод равнодушия. Там её не замечали. Слуги, глядя на неё, отводили глаза с той же смесью жалости и брезгливости, с какой смотрят на нищего калеку у церковных ворот. Отец… Отец был тенью в библиотеке, вечно занятый манускриптами и фолиантами, человек, который подписывал счета на её платья, но ни разу не спросил, что она читает и почему её глаза красные от слёз. А мать… мать была судьёй, палачом и богиней в одном лице, решившей, что Элина — досадная ошибка природы, генетический брак, который можно эксплуатировать, но нельзя любить.
Дар Элины был её проклятием. Не мощный, как у сестры, способный отращивать конечности и воскрешать из мёртвых. Не эффектный, с золотыми искрами и ореолом силы. Её дар был тихим, почти стыдливым. Он не исцелял мгновенно. Он просто чувствовал. Чувствовал боль другого человека как свою собственную. Элина не могла приказать ране закрыться магическим приказом, но она могла
услышать
, где гниёт корень зуба, где засел осколок стекла в ране, где закупорился сосуд в мозгу. Она лечила не магией. Она лечила чуткостью, умноженной на слабую, никчёмную искру, которая давала пациенту силы пережить операцию, останавливала капиллярное кровотечение, убирала лихорадку. Этого было недостаточно, чтобы считаться «настоящей» целительницей в мире, где правят такие, как Лиана. Этого было достаточно только для того, чтобы быть посмешищем.
Она остановилась на вершине холма, чтобы перевести дыхание. Грудь ходила ходуном, в боку кололо. Ветер трепал мокрые, выбившиеся из пучка волосы, хлестал ими по лицу. Впереди, далеко-далеко, в низине, за пеленой усиливающегося дождя, мерцали огни. Не холодные магические сферы, а тусклые, жёлтые, дрожащие на ветру огни масляных фонарей.
Столица.
Элина смотрела на эти огни, и внутри неё всё переворачивалось. Там, за высокими каменными стенами, в мраморной роскоши дворца, лежал умирающий король. Там ждали гениальную Лиану из рода Эстель — спасительницу, чьё имя должно было прогреметь на всё королевство. Там собрались все, кто хоть что-то смыслил в медицине и магии, и все они с нетерпением ждали ту, что одним касанием сожжёт чёрную гниль. Ждали Лиану — высокую, золотоволосую, самоуверенную, в расшитом золотом и серебром дорожном костюме, с магическим кристаллом во лбу.
А вместо неё по раскисшей, грязной дороге, спотыкаясь и дрожа от холода, как побитая собака, шлёпала она. Никчёмная младшая сестра. Да и к тому же — самозванка. Потому что Лиана сбежала и послала на гибель собсвенную сестру, которая и сама видно. была не против. Ведь Элина могла бы остаться дома. Могла бы сложить руки и ждать смерти вместе с матерью, которая никогда её не любила. Могла бы смотреть в глаза палачу и сказать: «Я же говорила, что я никто».
Но она не осталась. Она взяла свой старенький плащ, собрала в узелок травы, бинты и несколько флаконов с обезболивающими настойками — всё, что у неё было. У неё не было ни плана, ни уверенности, ни страха смерти. В ней было что-то другое. Что-то горячее, яростное, что плевало на здравый смысл. Это была не смелость героя, бросающегося на амбразуру. Это было отчаяние загнанного в угол зверька, который наконец показал зубы. Элина не хотела умирать. Но ещё больше она не хотела умирать «никем». Если уж подыхать, решила она, то хотя бы попытаться сделать то, что не смогла никчёмная, трусливая гениальность её сестры.
Она спускалась с холма в долину. Ноги скользили, но она упрямо шла вперёд, и воспоминания накатывали на неё с новой силой. Ей было двенадцать, когда всё стало окончательно ясно, хотя все это время, после первой неудачи, у нее оставалась еще маленькая надежда.
— Элина, к тебе пришли.
Голос горничной, которая единственная во всём доме иногда украдкой совала ей тёплые булочки, — звучал глухо и виновато. Элина сидела, скрестив ноги, в своей каморке. Комнатой это назвать было трудно — чулан под крышей, где зимой гуляли сквозняки, а летом можно было задохнуться от жары, поднимавшейся с кухни. Одно узкое окошко, словно бойница, выходило не в сад с фонтанами, а в глухую стену конюшни. Утром отсюда слышалось ржание лошадей, вечером — пьяные выкрики конюхов. У Лианы были апартаменты с тремя окнами от пола до потолка, шёлковыми портьерами и кроватью под балдахином. У Элины — скрипучая панцирная сетка, застеленная грубым бельём, стол с облупившимся лаком и старый, протёртый до дыр ковёр, который мать бросила сюда со словами: «Чтобы ты окончательно не замёрзла и не подхватила чахотку, а то расходы на похороны мне ни к чему».
— Кто? — Элина оторвала взгляд от книги. Это был старый, потрёпанный трактат по полевой хирургии, который она стащила из отцовской библиотеки, дождавшись, пока лакей Карл напьётся и забудет запереть дверь.
— Наставник, — Марта замялась. — Из Высшей Академии Искусства Исцеления. Снова. Будет вновь проверять вас обеих.
Сердце Элины ухнуло в бездну. Оно не просто забилось быстрее, оно исполнило в груди какой-то дикий, панический танец, отдаваясь гулом в висках. Пять лет прошло с момента первого, катастрофического фиаско. Пять лет постоянных унижений, косых взглядов и «не позорь семью». И вот опять. Снова этот проклятый шар. Снова этот оценивающий, раздевающий взгляд, который будет сравнивать её с идеальной Лианой и выносить уничтожающий вердикт.