Страница 6 из 220
Глава 4
Дорога была не просто тёмной. Она была абсолютно, хищно чёрной. Такой черноты Элина не видела даже в самые глухие ночи в поместье, когда задували все свечи и мир за окном растворялся в небытие. Эта тьма была живой — она дышала, перекатывалась через холмы, жадно глотала горизонт и, казалось, подбиралась к самым ногам, чтобы утянуть обратно, во мрак, откуда нет возврата. Холод был не просто холодом — он был лютым зверем. Он забирался под многослойную одежду не как гость, а как вор, грубо, нагло, оставляя после себя липкое, ледяное онемение. Плащ, который она второпях схватила в прихожей, уже давно перестал быть защитой. Мокрая шерсть напиталась водой, стала тяжёлой, как доспехи каторжника, и хлопала по икрам с мерзким, чавкающим звуком. Дождь не просто моросил — он секущими, острыми плетьми хлестал по щекам, забирался за шиворот, стекал по позвоночнику холодной змеёй, заставляя всё тело содрогаться в ознобе.
Элина шла уже третий час.
Или ей казалось, что третий. В этой кромешной тьме, где не было ни лунного света, ни далёких огней, время вело себя предательски: оно то растягивалось в бесконечную резину, то сжималось в тугой комок боли в груди. Ноги гудели так, будто кто-то набил подошвы её стоптанных дорожных ботинок не просто камнями, а раскалёнными углями. Каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью в коленях, поднимался в бёдра, пульсировал в занемевшей пояснице. Ветер, словно сговорившись с дождём, изменил направление — раньше он толкал в спину, почти помогал, но теперь развернулся и дул прямо в лицо. Он завывал в ушах, заглушая даже стук её собственного сердца, и швырял в глаза пригоршни мелких, колючих капель, которые норовили ослепить, сбить с пути, заставить споткнуться на раскисшей глине.
Она не остановилась.
Она
не могла
остановиться. Потому что остановка означала конец. Стоило замереть хотя бы на минуту, как холод сковал бы суставы хуже любой магии, а сознание затопила бы та самая, ядовитая мысль, что уже скреблась на задворках разума, как крыса в подполе. «Вернись, пока не поздно. Ты кто такая? Зачем ты идёшь? Там тебя разорвут на части, едва узнают правду». Эта мысль была голосом матери — ледяным, пренебрежительным, выносящим приговор без права на обжалование. Каждый раз, когда этот шёпот становился громче, Элина с силой сжимала кулаки, вонзая ногти в ладони, и вспоминала. Не мать. Не унижения. Она вспоминала письмо, ради которого сейчас, как дворовая шавка, предпочитающая смерть под забором возвращению в псарню, брела по дороге смерти.
Письмо лежало во внутреннем кармане её платья, и от него, казалось, исходило единственное доступное ей сейчас тепло. Пергамент был дорогой, плотный, с тиснением королевской печати — сургуч уже крошился по краям, потому что она перечитывала его бессчётное количество раз, водя пальцами по строчкам и пытаясь уловить в них хоть какой-то шанс. Она помнила каждое слово наизусть. Вызов во дворец. Король при смерти. Рана, которую не берет ни одна магия, гниет, распространяя по телу монарха чёрный яд. Собрали лучших целителей империи, но тщетно. Нужна абсолютная мощь, свежая кровь, кристально чистый дар. И в этот ужас, в эту воронку отчаяния позвали Лиану.
Только Лиану. Потому что имя Элины никто и никогда не упоминал в приличном обществе без пренебрежительной усмешки.
Элина стиснула зубы так, что они скрипнули, и представила себе лицо сестры, когда та чиала это письмо. Лиана сидела в гостиной, закинув ногу на ногу, в своём любимом кресле с обивкой цвета раздавленной вишни. Её золотистые волосы струились по плечам, как шёлк, а холёные пальцы с идеальным маникюром небрежно держали пергамент так, будто это был счёт от мясника, а не призыв о спасении монарха. Сначала Лиана нахмурила идеальные брови, затем её губки сложились в презрительную букву «о», а потом она рассмеялась. Это был не смех ужаса, не истерика. Это был снисходительный, почти скучающий смешок человека, которого оторвали от развлечения.
— Ага, сейчас, — фыркнула она тогда, отбрасывая письмо на столик черного дерева, словно оно было запачкано чумой. — Поеду я к умирающему королю, вокруг которого собралась свора бессильных идиотов-целителей. — она бросила бы на бумажку взгляд, полный холодного превосходства, — Говорят, его магия просто великолепна, она была чистой стихией света. Но сейчас, когда рана гниёт, она пожирает любого, кто пытается вмешаться. Если уж королевские архимаги не справились, с чего я должна подставлять свою шею? Чтобы моя собственная магия выгорела дотла, пытаясь залатать этот проклятый ожог реальности? Нет уж. Я не самоубийца. Я — гений. А гении должны сиять, а не гнить в могилах ради какого-то старика в короне.
«Кому-то суждено сиять, а кому-то — прислуживать».
Эти слова прозвучали в голове Элины как удар грома прямо сейчас, посреди пустой ночной дороги. Она споткнулась-таки о корень, чудом не упав лицом в месиво из грязи и прелых листьев, но удержалась, с силой выбросив вперёд руку. Это было не просто воспоминание. Это был лейтмотив всей её ничтожной жизни, приговор, вынесенный матерью, когда Элине было всего семь лет. Первая проверка дара. Магическая комиссия. Хрустальный шар, который едва замерцал в её детских ладошках, пока Лианин взорвался снопом искр, напугав даже видавших виды магистров. Мать тогда не кричала. Она просто посмотрела на Элину пустыми, ледяными глазами, взяла за плечо, отвела в сторону и сказала именно эти слова, навсегда отрезав младшую дочь от семьи, от любви, от надежды. «Кому-то суждено сиять, а кому-то — прислуживать. Ты, Элина, относишься ко второй категории».
Она сжала кулаки так, что ногти прорвали кожу. Острая, мгновенная боль прожгла ладонь, отрезвляя, вырывая из омута жалости к себе. Кровь смешалась с дождевой водой. Но это было ничто по сравнению с той болью, что грызла её изнутри все эти годы.