Страница 77 из 220
Глава 50
Когда он впервые подумал о ней как о своей? В тот миг, когда она, вопреки его приказу, положила ладонь на его рану, не побоявшись гнева? Или когда она, босая и простоволосая, шла пешком мили под палящим солнцем, чтобы спасти его? Он не знал. Но сейчас, глядя на то, как чужой мужчина смеет касаться того, что принадлежит ему по какому-то высшему, ещё не озвученному праву, он понял это с кристальной ясностью. Она была его. Его целительница. Его самозванка. Его женщина. Его сердце, которое бьётся в чужой груди.
И Рейнар смел к ней прикасаться. Смел дышать с ней одним воздухом. Смел загонять её в угол, как затравленного зверька.
Хруст. Дэмиан сжал рукоять костыля с такой силой, что побелели костяшки пальцев, а благородное дерево жалобно скрипнуло, грозя переломиться. Инстинкт, вбитый в него десятилетиями войн и сражений, требовал одного: спуститься вниз. Нет, не спуститься — спрыгнуть, не разбирая дороги, превозмогая боль и слабость. Спуститься и убить. Разорвать Рейнара на части голыми руками, стереть его в порошок, сломать, уничтожить, впечатать в землю так, чтобы даже имя его стёрлось из памяти людей. Ярость, первобытная, горячая, как лава, затопила всё его существо.
Но он не сделал этого. Он застыл каменным изваянием на балконе, сжимая костыль, как скипетр правосудия. Он молча смотрел, и его молчание было оглушительнее любого крика.
Внутри него кипел адский котёл. Ярость — раскалённая, ослепляющая. Ревность — она вгрызалась в сердце острыми, отравленными зубами, впрыскивая яд подозрений. И боль. Физическая, от натянувшейся раны. И душевная — от того, что он видел. Все эти чувства сплелись в один тугой, ядовитый комок, который поднимался от живота к горлу, душил его, перекрывал кислород, искал выход и не находил его.
Он видел, как Рейнар наклоняется ещё ближе, почти вплотную к её лицу. Видел, как шевелятся его губы, произнося какие-то слова, разобрать которые не мог даже ветер. Видел, как Элина смотрит на него — с испугом, да, но и с тем самым непокорным вызовом, который так восхищал и бесил его самого. И вдруг — её руки засветились. Тем самым мягким, лунно-золотистым светом, который он привык считать предназначенным только ему. Она коснулась виска Рейнара — жест, который Дэмиан знал наизусть. Он смотрел на этот жест из операционной, из лазарета, из своей спальни. И Рейнар отступил. Резко, как от удара.
Что, дьявол побери, это было⁈
Угроза? Предупреждение? Воздействие, причинившее боль? Или… этот ублюдок тоже почувствовал тепло её силы? Увидел то, что было сокрыто от обычных глаз? Или, что ещё хуже, Элина открыла ему ту часть себя, которую Дэмиан считал исключительно своей тайной?
Он не знал.
И эта неизвестность, эта неопределённость убивала его вернее любого кинжала. Она разъедала его разум кислотой, плодила чудовищ, которые тут же начинали шептать ему на ухо гнусные, отвратительные вещи. «А что, если она была с ним заодно? Что, если этот испуг — игра? Что, если её прикосновение к твоей ране было таким же расчётливым, как этот жест в саду?»
Он не мог спуститься. Не мог закричать. Не мог выдать себя. Одно его появление внизу, в таком состоянии, было бы равносильно публичному признанию в чувствах. Он не имел права демонстрировать слабость. Ни перед Рейнаром, который и так слишком много о себе возомнил. Ни перед двором, который только и ждал трещины в его броне. Ни перед ней.
Не в силах больше видеть этот театр теней, он развернулся. Резко, до головокружения. Шаг. Ещё один. Каждый шаг, отдававшийся в боку тупой болью, был актом невероятной воли. Он вошёл обратно в полумрак кабинета, захлопнул за собой дверь и, обессиленный, прислонился спиной к холодной стене. Костыль с глухим стуком упал на пол. Рана горела огнём, мстя за каждое лишнее движение.
— Дурак, — прошептал он в пустоту, и его голос был хриплым и чужим. — Ты жалкий, влюблённый дурак. Она не твоя. Она никто. Пустое место. Самозванка без прошлого и будущего. Она не принадлежит никому, и уж точно не тебе.
Это была мантра. Заклинание, которым он пытался усмирить взбесившееся сердце. Но сердце не слушалось. Оно помнило её глаза, цвета грозового летнего неба, в которых плескалась целая вселенная. Помнило её руки, такие нежные, когда они касались его груди, и такие тёплые, когда свет выжигал из него тьму. Помнило её голос, этот властный, нетерпеливый шёпот: «Не отвлекайте, Ваше Величество!» — когда он всего лишь спросил, не устала ли она.
Она была его. И сколько бы он ни убеждал себя в обратном, сколько бы ни душил этот росток в своей груди, правда была неумолима. Она проросла в нём, пустила корни в самое сердце, и отрицать это было равносильно смерти.
Элина не сразу поняла, что они не одни. Мир для неё схлопнулся до острых скул Рейнара, до его горячечного шёпота, до запаха металла и пота, исходившего от его мундира.
Она всё ещё стояла у дерева, вжимаясь спиной в грубую кору, чувствуя, как дрожит каждая жилка. Рейнар ушёл всего минуту назад, оставив после себя выжженную землю и липкое, тошнотворное чувство, будто её выпотрошили наживую, вывернули наизнанку и оставили вялиться на закатном солнце. Она была жива, физически цела, но внутри всё ходило ходуном, как хрупкий механизм, в котором сломалась главная пружина. Она пыталась отдышаться, заглушить панику, которая всё ещё царапала горло.
И тут она подняла глаза.
Движение наверху, на балконе, было почти неуловимым. Сгусток тьмы на фоне угасающего неба, который она сначала приняла за тень или игру света. Но тень была слишком правильной. Слишком знакомой.
Силуэт. Высокий. Широкий разворот плеч, который не скроет никакой камзол. Тёмные волосы, которые трепал ветер. Он стоял, опираясь на что-то — костыль, — и даже с такого расстояния, сквозь пелену слёз и усталости, она увидела, как каменно напряжены его плечи, как в линию сжаты челюсти.
Дэмиан.
Мир поплыл. Земля под ногами стала зыбкой, как болотная трясина. Он видел. Боги, нет, пожалуйста… Он видел всё. Каждую деталь этой ужасной, нелепой, преступной сцены. Он видел Рейнара, нависающего над ней, видел её, распятую на стволе дерева, видел этот унизительный плен.
Их взгляды встретились. Это был миг — короче удара сердца, меньше вдоха. Но каждая доля секунды растянулась в мучительную вечность, наполненную таким количеством невысказанной боли, что Элина физически ощутила, как земля уходит из-под ног. В его взгляде, который она привыкла видеть тёплым, насмешливым или строгим, но всегда живым, сейчас зияла чёрная ледяная пустота. Полярная ночь.