Целитель для Его Величества

Глава 49

Он не должен был выходить на балкон.

Эта мысль пульсировала в висках Дэмиана тупой, ноющей болью, синхронной с биением сердца. Лекари, эти старые ворчуны с их вечными примочками и пахучими настойками, были непреклонны. Их голоса до сих пор звенели в ушах: «Не вставайте, Ваше Величество. Никаких резких движений. Покой. Только покой». Проклятие, эта чёрная, склизкая гадина, поселившаяся в его теле, отступила, но не ушла. Оно затаилась, свернувшись кольцами где-то у самого сердца, и ждало. Одно неверное движение, один всплеск эмоций, способный разогнать кровь быстрее обычного, — и чёрные нити, эти тонкие щупальца тьмы, снова начнут своё смертоносное разрастание, сводя на нет все усилия, всю боль, все бессонные ночи Элины.

Но как он мог сидеть на месте? Как он мог оставаться в этом кресле, точно пригвождённый, когда каждая клеточка его существа кричала о ней?

Кабинет, его личная крепость, превратился в пыточную камеру. Высокие стены, задрапированные тёмным бархатом, больше не защищали, а давили, смыкаясь всё ближе и ближе, будто хотели раздавить его, погрести под своей тяжестью. Потолок с изысканной лепниной нависал низко, почти касаясь макушки, а воздух — густой, спёртый, пропитанный запахом старых книг, воска и болезни — застревал в горле. Прошлой ночью сон не пришёл. Вместо него пришла она. Элина. Её образ стоял перед внутренним взором, стоило лишь смежить веки: узкая, почти монашеская кровать в гостевых покоях, сбитые в комок простыни, её обнажённые ступни, испачканные травой после бегства из лазарета, тонкая льняная рубашка, сползшая с плеча, и эти глаза — распахнутые, полные первобытного ужаса и какого-то отчаянного, неукротимого вызова.

В его памяти запечатлелись её руки. Обычные, тонкие, с изящными запястьями — но, боги, как они преображались! Когда она касалась его рваной, гниющей от проклятия раны, от них начинал струиться свет. Не просто свечение, а живое, тёплое золото, которое проникало под кожу, ласкало каждую воспалённую вену и шептало его измученному, агонизирующему телу приказ стать целым. Её голос, тихий, чуть хрипловатый, почти неслышный шёпот, был сильнее любого королевского указа. Он помнил, как она смотрела на него в те моменты — с трепетом, со страхом, но и с какой-то необъяснимой, яростной собственнической нежностью, от которой у него перехватывало дыхание и просыпалось то, чему он запрещал просыпаться.

И она не пришла к обеду.

Эта мелочь, это крошечное нарушение этикета, взорвало его спокойствие, как искра — пороховой склад. Сначала он послал своего камердинера, тихого и незаметного Маркуса. Тот вернулся ни с чем, смущённо переминаясь с ноги на ногу: «Леди Элина передаёт, что не голодна, Ваше Величество». Леди Элина. Это обращение всё ещё резало слух, напоминая о лжи, которая стала фундаментом их… чего? Отношений? Связи? Он послал второго слугу — результат был тем же. Она не выходила из своей комнаты. Не отвечала на вежливый стук в дверь. Не отзывалась на встревоженные голоса служанок. Она заперлась в своей скорлупе, отгородилась от всего мира, и это молчание было красноречивее любого крика.

Она пряталась. От него. От того, что произошло. От этого чёртова притяжения, которое искрило между ними, как сухая гроза. И это беспокоило его сильнее, чем любая политическая угроза, сильнее, чем война, сильнее, чем сама мысль о возвращении проклятия.

Всё. Он больше не мог. Решение пришло не из разума — разум кричал «нет», — а из какого-то глубинного, звериного нутра. Он рывком поднялся с кресла, проигнорировав острую вспышку боли в боку. Надел рубашку из тончайшего белого батиста, которая не скрывала, а лишь подчёркивала массивную повязку, бугрящуюся под тканью. Накинул на плечи тёмный, почти чёрный камзол без гербов и вышивки — для приличия, но не для тепла. Внутри него и так полыхал пожар. Сжав в руке ненавистный костыль — символ его слабости, его проклятое третье копыто, — он, превозмогая боль, вышел в коридор. Знал, куда идти. Знал, где искать.

Она была как дикая, раненая птица, которую судьба занесла в его холодный, каменный замок. Её инстинкты требовали спрятаться в самом тёмном, самом потаённом углу, забиться в щель, где никто не найдёт. Вчера он нашёл её в тёмном переходе, распластанную на холодном полу, без сил, почти без сознания. Сегодня интуиция вела его в сад. В старую, заброшенную его часть, где деревья сплетали свои кроны в вечном полумраке, где было тихо, лишь ветер играл с листвой да шуршал гравий под ногами. В то место, где, как ей казалось, никто не мог её достать.

Или мог.

Он ступил на каменные плиты балкона, и ветер тотчас же растрепал его волосы, забираясь под распахнутый камзол, холодя разгорячённую кожу. Внизу простирался сад — море зелени, подёрнутое предвечерней дымкой. Он опёрся костылём о балюстраду, увитую диким виноградом, и его взгляд, острый, как у сокола, мгновенно выхватил две фигуры у старого, кряжистого дуба.

Её. И его.

Мир сузился до размеров этой сцены. Звуки исчезли. Дэмиан перестал дышать. Сердце, только что бившееся в бешеном ритме, замерло на один ужасающий миг, а затем рухнуло в бездну ледяной, обжигающей ярости.

Рейнар. Его начальник стражи. Его верный пёс, которому он доверял охранять свою жизнь. Он прижимал Элину к шершавому стволу векового дуба, словно трактирную девку в тёмном переулке. Его сильные, привыкшие к мечу руки упёрлись в кору по обе стороны от её головы, создавая клетку, ловушку, из которой не было выхода. Он наклонился к ней неприлично, угрожающе близко, почти касаясь своим лицом её лица. Элина была вжата в дерево, и даже отсюда, с высоты, Дэмиан видел, как мелко-мелко дрожат её плечи, как она инстинктивно пытается отстраниться, сжаться в комочек, стать невидимкой. Её руки упирались в широкую грудь Рейнара — жалкая, бесполезная попытка оттолкнуть эту каменную стену.

В глазах Дэмиана вспыхнул лёд. Нет. Это был не просто лёд. Это была арктическая стужа, полярная ночь, абсолютный ноль, в котором умирают даже мысли. Такой холод он испытывал лишь несколько раз в жизни: когда на его глазах предали отца, когда вонзили нож в спину первого советника, когда на полях сражений враги пересекали черту, забывая о чести. Это был холод карающего божества, взирающего на смертный грех.