Страница 68 из 220
Перед внутренним взором стояла Лиана. Ослепительная, сияющая, уверенная в своей неотразимости. В голубом платье, которое струилось, как вода. С идеальной укладкой, которую не смог разрушить даже страстный поцелуй. С улыбкой, которая сводила с ума мужчин. И Дэмиан — молодой, опасный, полный жизни и огня, ещё не отравленный проклятием. Они целовались. Сливались в одно целое. Они были красивой парой. Идеальной.
А она, Элина — никчёмная искра, жалкая замена — сидела в тот самый момент в своей убогой маленькой комнатке под крышей их родового поместья, обложившись книгами по анатомии, и даже не знала, что мир перекраивается заново, что её судьба только что была растоптана королевским поцелуем, подаренным другой.
— Зачем я прочитала это? — спросила она пустоту. — Зачем? Зачем я подняла этот проклятый дневник?
Ответа не было. Только эхо её собственного голоса, дрожащее и жалкое, заметалось под низкими сводами. Боль в груди стала из острой тягучей, горячей, разливающейся по телу, как расплавленный свинец, заполняя каждую вену, каждый капилляр.
Она ревновала. Не имела никакого морального права, но ревновала. К сестре. К той, которая не ценила своего счастья. К той, которая получила поцелуй от Бога, а потом сбежала, когда Богу стало плохо. К той, которая бросила его умирать.
— Он целовал её, — произнесла она вслух, чтобы убедиться, что это не горячечный бред, что это реальность. Звук собственного голоса резанул слух. — Он целовал Лиану.
И внутри что-то хрустнуло. Сломалось с тихим, сухим треском. Не сердце — она боялась признать, что у неё вообще есть сердце для него. Просто какой-то стержень, который позволял ей держать спину прямо и сохранять остатки профессионализма. Он лопнул, оставив после себя выжженную пустыню.
Она поднялась с пола. Ноги были ватными, в ушах шумело. Дневник всё ещё был зажат в руке. Она посмотрела на него — на золотое тиснение, на запачканные уголки страниц, на этот идеальный почерк, который она теперь ненавидела всеми фибрами души.
У неё было два пути. Первый — выбросить его здесь же, на пол, и уйти. Забыть. Стереть из памяти, как страшный сон. Продолжать играть свою роль, улыбаться, лечить, делать вид, что ничего не было. Второй — разорвать, сжечь, уничтожить, стереть эти буквы с лица земли, чтобы никто и никогда не узнал об этом поцелуе.
Она выбрала третий.
Инстинкт самосохранения, извращённый и жестокий, заставил её спрятать дневник под плащом. Прижать к бедру, чувствуя его дьявольское тепло сквозь ткань. Она не знала зачем. Может быть, чтобы перечитывать, как мазохистка, снова и снова, пока эти слова не перестанут причинять боль, став привычным ядом. Чтобы убеждать себя, что он ей никто. Чтобы никогда не забывать, что для короля она — лишь замена, тень той, что была первой.
Она пошла в свою комнату. Путь показался ей вечностью. Шаги были медленными, шаркающими, как у старухи. Каждый шаг гулко отдавался в груди, словно она несла не книгу, а булыжник. Она проходила мимо стражи, мимо снующих слуг, мимо ярко освещённых, украшенных гобеленами залов — и ничего не видела. Мир сузился до одной точки.
Внутри неё, пульсируя в такт сердцу, билась одна-единственная мысль: «Он целовал мою сестру. Он целовал Лиану. И я никогда, слышите, никогда не смогу об этом забыть».
Элина ввалилась в свою комнату, заперла дверь на тяжёлый засов и, не дойдя до кровати, упала на колени прямо на жёсткий ковёр. Плащ распахнулся, дневник с глухим стуком выпал из ослабевших рук, раскрывшись веером на полу.
Она зажала рот рукой, чтобы не закричать. Но слёзы потекли — горячие, обильные, солёные. Она не знала, о чём плачет. О своей глупости? О его предательстве? О том, что Лиана даже из могилы (если считать её сбежавшую жизнь смертью) умудряется отравлять ей существование? Это была истерика. Глубокая, сотрясающая всё тело, но совершенно беззвучная, отчего становилось только хуже.
Она плакала и ненавидела себя за эти слёзы. За то, что смеет чувствовать то, что чувствует. За то, что позволила себе влюбиться в того, кто никогда не будет ей принадлежать.
— Ты украла всё, — прошептала она в пустоту, обращаясь к призраку сестры, который стоял у неё перед глазами. — Ты украла мамину любовь, сделав меня изгоем в собственной семье. Ты украла моё будущее, моё имя, мой путь. И теперь ты украла его. Хотя он никогда не был моим.
Её голос сорвался на свистящий шёпот. Она чувствовала себя полой внутри, как выпотрошенная рыба.
И в эту самую секунду тишину коридора прорезали шаги. Чёткие. Уверенные. Тяжёлые. Они разносились гулким эхом в тишине вечернего дворца. Чеканный шаг кавалерийских сапог по мрамору. Она узнала бы этот звук из тысячи, из миллиона. Потому что она слышала, как замирает её сердце при каждом его приближении.
Дэмиан. Шаги приближались. Неотвратимо. Остановились прямо у её двери.
Элина замерла на полу, боясь дышать. Она сидела, залитая слезами, с распухшим носом, с дневником сестры на коленях. Жалкая, уничтоженная.
Она не знала, зачем он пришёл. Может быть, хотел снова мучить её своими взглядами. Может быть, ему стало хуже. Но она знала одно — она не откроет. Не сейчас. Не такой.
— Элина, — раздался его голос за дверью. Низкий, бархатный, с той самой хрипотцой, которая теперь казалась ей не соблазнительной, а зловещей. Он не стучал. Он знал, что она услышала. — Я знаю, что ты здесь. Слуги доложили, что ты прошла в крыло. Открой.
Она молчала, закусив губу до крови, чтобы не всхлипнуть. Металлический привкус на языке немного отрезвил.
— Элина, — повторил он. В его голосе появилась новая нота. Не приказ. Беспокойство. Тёплое, искреннее, отчего её сердце сжалось ещё больнее. — У тебя всё в порядке? Ты не пришла на обед. Я ждал. Слуги сказали, что ты бродила по служебным коридорам. Что случилось?
— Я не голодна, — выдавила она, вкладывая всю свою целительскую выдержку в то, чтобы голос звучал ровно. Но получилось глухо, надтреснуто.
Тишина. Он слушал. Он, проклятый его эмпатией, всегда слышал то, что крылось за словами. Он слышал слёзы в её голосе так же ясно, как если бы она рыдала у него на плече.
— Ты плакала, — сказал он. Это был не вопрос. Утверждение. Жёсткое, мрачное. — Я слышу. У тебя нос заложен.
— Вам показалось, — ответила она, шмыгнув носом, и поняла, что попалась.
— Открой, Элина. — В его голосе появилась сталь, та самая, королевская, не терпящая возражений. Но она же была растворена в просьбе. — Пожалуйста.
— Не могу, — прошептала она, прислоняясь лбом к холодной двери.