Целитель для Его Величества

Глава 45

В тусклом круге света от пыльного окошка под потолком, на холодных каменных плитах у стены, лежала книга. Не просто книга — а дневник. Небольшой, в потёртом, но всё ещё драгоценно поблёскивающем тёмно-вишнёвом кожаном переплёте. Элина узнала бы этот переплёт из тысячи, из миллиона других. Золотое тиснение в виде вьющегося плюща на обложке, изящная металлическая застёжка, которая всегда, сколько она себя помнила, была заперта на крошечный ключик, что Лиана носила на цепочке на шее, не снимая даже во сне.

Ключика не было.

Дневник лежал раскрытым, страницами вниз, как подстреленная птица.

Сердце Элины пропустило удар. Кровь отхлынула от лица. В этом было что-то неправильное, зловещее. Лиана никогда, ни за что в жизни не бросила бы свой дневник просто так, на грязном полу в служебном коридоре. Это было её сокровище, её алтарь, её безмолвный исповедник. Значит, что-то случилось. Может быть, её ищут, преследуют? Может быть, она бросила его в панике, убегая?

Словно в трансе, Элина наклонилась, чувствуя, как дрожат пальцы, и подняла тяжёлый томик с пола. Кожа переплёта была холодной, почти ледяной. Страницы, исписанные аккуратным, каллиграфическим, до тошноты знакомым почерком сестры, веером рассыпались в стороны. Почерк был таким же, как сама Лиана: красивым, уверенным, лишённым единой помарки. Почерк человека, который никогда ни в чём не сомневался.

Элина знала, что не должна читать. Это было табу. Частная территория. Личное. Грязное, подлое вторжение в чужую душу. Бабушка, учившая её целительству, всегда говорила: «Читать чужие дневники — всё равно что плевать в святой источник. Тебя не отравит, но ты будешь проклят».

Но её пальцы, действуя отдельно от разума, уже перелистывали плотные, чуть желтоватые страницы. Глаза, помимо воли, уже выхватывали знакомые имена. Она не знала, что ищет. Может быть, ключ к разгадке побега? Может быть, объяснение той лютой, патологической ненависти, которую сестра испытывала к ней с самого детства? Может быть, надежду на то, что Лиана была несчастна, и её бегство — это крик о помощи? Она хотела понять. Понять, почему её, Элину, всю жизнь считали сорняком на ухоженной клумбе их семейства.

Дневник был полон записей. О занятиях магией, о подругах, о сплетнях, о новых платьях. Лиана писала много, подробно, смакуя каждое событие своей блестящей жизни. Она описывала балы с таким смаком, словно это были военные баталии, а она — триумфатор. Элина пролистывала страницы, чувствуя, как внутри поднимается знакомая с детства горечь. Вот её сестра с упоением расписывает, как отшила назойливого поклонника, вот — как получила высший балл на экзамене по артефакторике.

А потом её взгляд зацепился за дату. Ровно год назад. Запись была больше, чем остальные, слова прыгали от возбуждения.

«Сегодня был бал в честь подписания мирного договора с Северным Пределом. О, Богиня! Дворец сиял так, будто звёзды спустились с небес и устроили танцы прямо в бальных залах. Тысячи свечей отражались в начищенном до зеркального блеска паркете. Музыка была не просто музыкой — это был жидкий огонь, который тёк по венам и заставлял танцевать. Я надела новое голубое платье, то самое, из небесного аксамита, которое матушка заказала у этого сварливого гнома-портного за бешеные деньги. Оно идеально облегало фигуру, как вторая кожа. Талия казалась тоньше стебля розы, грудь была открыта ровно настолько, чтобы оставаться в рамках приличий, но заставлять мужчин спотыкаться на ровном месте. Я знала, что выгляжу потрясающе. Я чувствовала это по взглядам».

Дыхание Элины перехватило. Она читала эти строки, и перед глазами вставала картина: ослепительная Лиана, купающаяся в лучах света и всеобщего обожания, та, которой всё доставалось по праву рождения.

«Король был там. Настоящий. Молодой, хищный, с глазами цвета грозового неба, которые, кажется, видят тебя насквозь, до самого дна души, где хранятся самые грязные тайны. Я видела его раньше, на официальной церемонии, но он был далеко, на троне, как статуя. А здесь… он подошёл сам. Ко мне. Протолкнулся сквозь толпу расфуфыренных графинь, которые так и норовили упасть в обморок к его ногам, и подошёл».

Элина впилась пальцами в страницу, оставляя залом на дорогой бумаге.

«Он сказал, что я самая красивая девушка на балу. Его голос… он низкий, с хрипотцой, словно шёпот зверя перед прыжком. Я покраснела — по-настоящему, не играючи! Я, Лиана, которая умеет контролировать каждую мышцу лица, покраснела, как девчонка. Он рассмеялся, увидев это, и сказал, что мой румянец делает меня ещё привлекательнее, что он придаёт моей холодной красоте жизни. Я не знала, что ответить. Я, которая всегда знает, что ответить, стояла и хлопала ресницами, как дура».

Элина почувствовала укол. Не ревности пока — зависти. Лиана, которая могла позволить себе роскошь смущаться перед королём.

«Мы танцевали. Три танца подряд. Это был скандал. Люди смотрели, шептались за веерами, кидали в меня завистливые взгляды, острые, как отравленные дротики. А мне было всё равно. Я чувствовала себя звездой, центром вселенной, женщиной, которой завидует сама королева (если бы она была жива). Его рука лежала на моей талии, горячая, даже сквозь слои ткани, и каждый раз, когда мы делали поворот, он чуть сильнее прижимал меня к себе. Я чувствовала жар его тела, твёрдость мышц, скрытых безупречным костюмом. Это было пьянящее чувство, сильнее вина».

«А потом, когда оркестр заиграл медленную меланхоличную мелодию, он наклонился к моему уху и прошептал так, что дыхание обожгло мне шею: „Здесь слишком душно. Не желаете ли подышать свежим воздухом, леди Лиана? В саду“. И он взял меня за руку. Не спросил разрешения, а просто взял — властно, сильно, по-королевски. И увёл в темноту через боковую дверь, пока никто не видел. У меня внутри всё дрожало. Не от страха. От предвкушения. От того, что происходило».

Строчки поплыли перед глазами Элины. Она прижала ладонь к губам, заставляя себя читать дальше.