Целитель для Его Величества

Глава 44

После утреннего сеанса лечения Элина чувствовала себя не просто уставшей. Она была опустошена, выпотрошена, выжата досуха, как перезрелый лимон, из которого безжалостная рука выскребла всю мякоть, оставив лишь пустую, сморщенную оболочку. Магический резерв, обычно звенящий где-то под сердцем туго натянутой струной, сейчас напоминал пересохший колодец, на дне которого лишь потрескавшаяся грязь. Каждая клеточка тела ныла, в висках стучало, а перед глазами всё ещё плавали радужные пятна от перенапряжения — отголоски той силы, которую она пропустила через себя, вытягивая проклятие из его крови.

Но больше, чем тело, болела душа. Потому что Дэмиан, кажется, окончательно и бесповоротно решил, что его главная миссия на этом свете — не управлять королевством, не подписывать указы, а планомерно, методично, с хирургической точностью доводить её до исступления. До того состояния, когда грань между профессиональным долгом и личным безумием стирается, превращаясь в пыль.

Он не прекращал ни на секунду. С того самого мгновения, как она переступила порог его покоев с саквояжем целительных трав и амулетов, он начал свою атаку. Комплименты были изощренными, облеченными в такую форму, что разум отказывался воспринимать их как простую лесть. Он не просто сказал, что у неё красивый голос, — он сравнил его с шёпотом ветра в ивах, растущих на берегу Западного моря, которые он видел лишь однажды, но, глядя на неё, вспомнил вновь. Это было ошеломляюще. Провокации были грубее, но оттого не менее действенными: он внезапно расстегнул ворот рубашки, якобы для того, чтобы «дышать было легче», и Элина едва не потеряла контроль над заклинанием, увидев линию его ключиц, покрытых испариной, и то, как бьётся жилка на его шее. А взгляды… его взгляды были отдельной стихией. Тёмные, тяжелые, обволакивающие, как патока, они скользили по её лицу, задерживались на губах, спускались к тому месту, где под тканью скромного серого платья бешено колотилось сердце.

И каждый раз, абсолютно каждый раз, когда она теряла драгоценную концентрацию, когда поток силы прерывался и магическая искра, сорвавшись с её пальцев, больно жалила его кожу, он делал вид, что ему невыносимо больно. Он морщился, прикусывал губу, издавал тот самый низкий, сдавленный стон, от которого у любой женщины с нормальным сердцебиением подкосились бы ноги. Но она-то знала. Знала, потому что сама была целительницей — одной из лучших, хоть и не признанных. Она видела ауру его боли, вернее, полное её отсутствие в эти моменты. Он притворялся. Бессовестно, нагло, виртуозно притворялся только для того, чтобы увидеть в её глазах испуг, смятение и вину, которые мгновенно сменялись гневом, когда она понимала его игру.

— Вы ужасны, — выдохнула она, наконец убирая руки с его груди, когда последний фантомный ожог проклятия был запечатан. Голос её дрожал, и она ненавидела себя за эту предательскую дрожь. Она аккуратно сложила пропитанные травами бинты в специальный контейнер для утилизации, стараясь не смотреть на него, но кожей чувствуя, как его довольная улыбка прожигает в ней дыру. — Вы специально делаете это, чтобы меня отвлечь. Вы саботируете собственное лечение.

— Может быть, — протянул он с той ленивой, тягучей интонацией, которая была способна растопить вечную мерзлоту. Он даже не пытался сесть прямо, оставшись полулежать на подушках, закинув руку за голову, отчего мышцы на его предплечье напряглись, являя миру совершенную картину расслабленной королевской мощи. — А может быть, дорогая моя целительница, я просто неизлечимо болен. И болезнь моя — это желание смотреть, как ты краснеешь. Это страшный недуг, и, боюсь, в твоих книгах нет от него рецепта.

— Я не краснею, — отчеканила она, с преувеличенным вниманием застёгивая пряжки на своём саквояже. Пальцы, всё ещё хранящие тепло его тела, не слушались.

— Краснеешь. — В его голосе прорезались низкие, бархатные нотки, от которых по позвоночнику бежали мурашки. — Даже сейчас. Прямо сейчас. Этот прелестный румянец заливает твои щёки, спускается на шею и прячется где-то под воротником. Клянусь короной, это самое красивое зрелище, которое я видел за последние пять лет.

Она резко отвернулась, пряча лицо, и сделала вид, что крайне заинтересована содержимым своей сумки. Потому что он был прав. Черт бы его побрал, он был тысячу раз прав. Она горела. Кожа на лице пылала так, будто её натёрли жгучим перцем, а кончики ушей стали огненно-красными, что было совсем уж позорно. Она чувствовала этот жар изнутри, этот предательский огонь, который он разжигал с такой лёгкостью, словно щелкал пальцами.

— Завтра я приду снова, — сказала она, не оборачиваясь, голосом сухим и деловым, каким говорят с тяжелобольными, пытаясь скрыть собственное бессилие. Она вздёрнула подбородок, натягивая на себя маску холодной профессионалки, словно щит. — И очень прошу вас, Ваше Величество, постарайтесь не умереть до моего прихода. Это было бы крайне непрофессионально с вашей стороны и испортило бы мне статистику.

— Постараюсь, — ответил он с той же мягкой усмешкой, но в его глазах мелькнуло что-то серьезное, глубокое, от чего у неё перехватило дыхание. — Но ничего не обещаю. Жизнь без твоего присутствия, Элина, — это довольно унылое занятие. Так что если ты задержишься, я не ручаюсь за последствия. Умирать от скуки я имею полное право.

Она не ответила. Ответить означало бы признать, что эти слова пробили брешь в её обороне. Вместо этого она просто вышла за тяжелую дубовую дверь, плотно прикрыла её за собой и, не в силах сделать больше ни шагу, прислонилась спиной к холодной каменной кладке стены. Саквояж выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на мраморный пол.

Сердце колотилось как бешеное, запертое в клетке рёбер, словно пойманная птица. Она прижала ладонь к груди, пытаясь унять эту дикую пляску, но тщетно.

«Он сводит меня с ума, — пронеслась в голове лихорадочная мысль, обжигающая и ясная. — Он делает это сознательно. Намеренно. С садистским удовольствием наблюдает, как я теряю контроль, как осыпается моя броня. Он коллекционирует мои слабости, как другие коллекционируют редкие книги».

И самое страшное, самое постыдное, самое порочное заключалось в том, что ей это чертовски нравилось.