Целитель для Его Величества

Она замолчала. Потому что он знал — не прекратит. Не сможет. Не потому, что боится казни. А потому, что не может бросить пациента. Не может уйти, когда проклятие всё ещё внутри него. Не может оставить его с этой болью.

— Вот именно, — сказал он, хотя она ничего не произнесла вслух. — Ты не прекратишь. Ты слишком хорошая целительница. Слишком ответственная. Слишком добрая. Даже если я буду отвлекать тебя каждую минуту, каждую секунду, каждое мгновение — ты останешься.

Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться снова.

Но его взгляд жёг.

— Элина, — позвал он.

— Что?

— У тебя очень красивые руки. Когда они светятся — они похожи на фарфор. Дорогой. Редкий. Тонкий. Который хочется трогать. Который хочется целовать. У которого хочется просить прощения за каждое грубое слово, которое я тебе сказал.

Свет дёрнулся снова — но на этот раз Элина удержала его. Сжала зубы. Прикусила язык. Сконцентрировалась так, как никогда в жизни.

— Дэмиан.

— А твои волосы пахнут травой и чем-то сладким. Мёдом, наверное. Или цветами. Или яблоками. Или чем-то таким, чего я никогда не встречал, но что хочется вдыхать снова и снова. Я заметил это ещё вчера, когда ты склонилась надо мной. Я подумал: «От неё пахнет лесом. От неё пахнет свободой».

— Дэмиан!

— А когда ты злишься, у тебя на переносице появляется морщинка. Вот такая, — он провёл пальцем по воздуху, рисуя невидимую линию, — маленькая, вертикальная, между бровей. Милая. Очень милая. Я вчера хотел коснуться её пальцем, но не решился. Сегодня, может быть, решусь.

Элина открыла глаза.

Она смотрела на него, чувствуя, как её щёки горят, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы дрожат — уже не от усталости, от чего-то другого, от чего-то, чему она не знала названия. Или знала, но боялась произнести даже мысленно.

— Вы… вы невыносимы, — выдохнула она.

— Это мне уже говорили, — согласился он. — Множество раз. Но не так красиво.

— Я не красиво сказала.

— Красиво. Всё, что ты говоришь, красиво. Даже когда ты ругаешься. Даже когда ты приказываешь. Даже когда ты молчишь — твоё молчание красивее чужих речей.

Она хотела ответить — но слова застряли в горле, как кость. Потому что он смотрел на неё так, будто она была самым ценным, что у него есть. Будто она была не самозванкой с никчёмным даром, не женщиной, которую привели на казнь, не оборванкой из леса. Будто она была… чем-то большим. Кем-то большим. Сокровищем.

Она отвела взгляд и снова сосредоточилась на лечении. Свет в ладонях стал ярче — странно, но после его слов, после всех этих комплиментов, которые должны были отвлекать, дар вдруг обрёл новую силу. Будто слова Дэмиана были не помехой, а топливом. Будто они питали свет, а не гасили его.

Но теперь она знала: он прав. Комплименты — её слабость. И он будет этим пользоваться. Обязательно. Каждый день. Каждую минуту. Каждое мгновение их вынужденной близости.

— Элина, — снова позвал он.

— Что ещё? — спросила она обречённо, уже готовая ко всему.

— Твои глаза. У них цвет летнего неба — того самого, которое бывает в июле, когда солнце стоит высоко и на горизонте ни облачка. Я никогда не видел такого раньше. Я думал, таких глаз не бывает. Я думал, это выдумка поэтов.

Свет в её ладонях вспыхнул — ярко, почти ослепительно, как маленькое солнце. Ярче, чем вчера. Ярче, чем когда-либо раньше. Ярче, чем она считала возможным для своего слабого, никчёмного, жалкого дара.

А потом она потеряла контроль — но не от слабости. От избытка силы. Проклятие дёрнулось — и Дэмиан вскрикнул. Не громко — сквозь зубы, сжатые до боли, — но Элина услышала. И её сердце разорвалось на части.

— Извините, — прошептала она, убирая руки. Слёзы жгли глаза — она не позволяла им пролиться. — Извините. Я не специально. Я не хотела причинить вам боль.

— Я знаю, — ответил он, стиснув зубы и пытаясь отдышаться. — Это я виноват. Я не должен был отвлекать.

— Вы обещали не отвлекать.

— Я обещал? — Он усмехнулся, несмотря на боль, и эта усмешка была такой родной, такой знакомой, что у Элины защемило сердце. — Не помню. Должно быть, забыл.

— Вы — ужасный пациент. Самый ужасный из всех, кого я лечила.

— А ты — прекрасная целительница, — ответил он. — Терпеливая. Добрая. И очень красивая, когда злишься. И когда краснеешь. И когда молчишь. И когда говоришь. И всегда.

Элина закрыла глаза и вздохнула — глубоко, на полную грудь. Воздух пах дымом, кожей, травами и им.

— Я сдаюсь, — сказала она. — Вы победили. Я больше не могу с вами спорить. У меня нет сил.

— Отлично, — ответил он, и в его голосе прозвучало искреннее удовлетворение. — А теперь продолжай лечить. Мне всё ещё больно.

Она открыла глаза, посмотрела на него — на этого невозможного, невыносимого, упрямого мужчину, который лежал перед ней с открытой раной и умудрялся флиртовать, — и поняла, что не злится. Совсем.

— Вы невыносимы, — повторила она.

— Я знаю, — ответил он. — Но тебе это нравится.

Она не ответила. Потому что он был прав. Ей это нравилось. Ей нравилась его усмешка. Его голос. Его комплименты. Его взгляд. Его запах. Его присутствие. И это пугало её больше, чем проклятие. Больше, чем казнь. Больше, чем смерть. Потому что смерть — это конец. А это — начало.

Она положила руки на его рану и продолжила лечение. Дар слушался — но с трудом. Он чувствовал её смятение, её страх, её радость. И он работал — медленно, осторожно, но работал. А Дэмиан смотрел на неё и улыбался. Потому что теперь он знал её слабость. И он знал, что у неё есть ещё одна — о которой он пока молчал. Слабость к нему. И он не собирался оставлять эту слабость без внимания.