Страница 57 из 220
Она открыла глаза и посмотрела на него. Он лежал всё так же — расслабленный, с лёгкой улыбкой, с искрами в глазах. И он не шутил. То есть шутил, конечно, но за шуткой стояло что-то ещё. Что-то серьёзное. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание.
— Нет, — выдохнула она. — Поцелуи не лечат.
— Жаль.
Одно слово. Короткое. Простое. Но сказанное так, что у Элины подкосились колени — хорошо, что она сидела. Сказанное с такой интонацией, что стало ясно: он действительно сожалеет. Он действительно хотел бы, чтобы поцелуи лечили. Он действительно думал об этом. О ней. О её губах.
— Это… это неуместно, — сказала она, надеясь, что её голос звучит твёрже, чем она себя чувствовала.
— Неуместно? — переспросил он, и бровь его изогнулась. — Разве я не имею права задавать вопросы своей целительнице?
— Имеете. Но не такие.
— А какие можно?
— О лечении. О вашем самочувствии. О дозировке лекарств. О режиме дня. О…
— Моё самочувствие прекрасное, — перебил он, — благодаря тебе. А о лечении я всё знаю — ты кладёшь руки, светишься, шепчешь что-то, и мне становится легче. Что ещё мне нужно знать?
— Тогда не задавайте лишних вопросов.
— А если мне интересно?
Элина сжала зубы так, что заныли скулы. Она не могла позволить ему отвлекать её. Проклятие было сильным — не таким сильным, как вчера, но всё ещё опасным. Если она потеряет концентрацию, если её мысли уйдут в сторону, если она начнёт думать о поцелуях, а не о лечении, — чёрные нити могут рвануть вперёд, свести на нет вчерашние усилия, прорвать оборону и уйти вглубь.
Но он, кажется, не понимал этого. Или понимал — и делал назло.
— Ты краснеешь, — заметил он буднично, как констатируют факт восхода солнца. — У тебя даже уши покраснели. И шея. И плечи. Интересно, ты вся краснеешь или только там, где видно?
— Это жарко, — сказала она, понимая, что оправдание жалкое. — В комнате слишком жарко. Камин…
— В комнате прохладно. Камин почти прогорел, угли едва тлеют. Я бы сказал, что здесь холодно.
— Мне жарко.
— От моих слов?
Она не ответила. Потому что он был прав. От его слов ей было жарко. Жарко так, что платье казалось слишком тёплым, слишком тесным, слишком грубым. Жарко так, что волосы на затылке стали тяжёлыми и липкими от пота. Жарко так, что воздух в лёгких казался огнём.
— Дэмиан, — сказала она, стараясь говорить спокойно, хотя каждое слово давалось с трудом, — если вы не замолчите, я не смогу сосредоточиться. А если я не сосредоточусь, вашему телу будет больно.
— Я готов рискнуть, — ответил он.
— А я нет. Я не могу рисковать вашим здоровьем.
— Моё здоровье — моя забота.
— Нет. Сейчас ваше здоровье — моя забота. Это моя работа. Это моя обязанность. Это моя клятва. Я не имею права рисковать пациентом.
Он замолчал — но ненадолго. На несколько секунд. Ровно на столько, чтобы она успела сделать глубокий вдох, выровнять свет в ладонях, вернуть концентрацию. Чёрные нити начали отступать — медленно, неохотно, как избалованный ребёнок, которого заставляют уйти с праздника, — но отступать.
— Интересно, — сказал он снова, разрушая всю её работу одним словом, — а если бы поцелуи лечили, твои были бы эффективнее других?
Свет дёрнулся. Сильно. Болезненно. Так, что Элина почувствовала электрический разряд в кончиках пальцев.
— Дэмиан.
— Да?
— Замолчите.
— Не могу. Я король, я привык говорить, что думаю. Меня никогда не учили молчать.
— Прямо сейчас вы не король, — сказала она, чувствуя, как голос срывается, — Вы пациент. А пациенты должны слушаться врача.
— Слушаться? — Его голос понизился, стал почти мурлыкающим, вибрирующим, обволакивающим. — Тебя? Это интересное предложение. И что же ты мне прикажешь?
Элина почувствовала, как кровь прилила к лицу, шее, плечам, груди. Она горела. Вся. С головы до пят. Каждая клетка её тела пылала, и это не имело никакого отношения к камину.
Свет в ладонях вспыхнул — слишком ярко, слишком резко, почти ослепительно. А потом погас. Дар дал сбой. Полный. Катастрофический.
Элина открыла глаза, понимая, что произошло. Она отвлеклась. Потеряла концентрацию. Свет ушёл — и проклятие, почувствовав слабину, рвануло вперёд с утроенной силой, как зверь, которого держали на цепи, а цепь оборвалась.
Дэмиан зашипел. Не громко — сквозь зубы, сжатые до побеления. Но Элина услышала. И увидела. Как побелели его костяшки, вцепившиеся в простыни. Как напряглись мышцы на руках. Как на лбу выступила испарина — мелкая, бисерная.
— Больно? — спросила она, хотя знала ответ. Знала, потому что чувствовала проклятие почти так же ясно, как он, — его холод, его злобу, его голод.
— Терпимо, — ответил он. Но его лицо говорило об обратном. Его глаза, чуть расширившиеся от боли, говорили об обратном. Его дыхание, ставшее частым и неглубоким, говорило об обратном.
— Это из-за вас, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я просила не отвлекать. Я предупреждала.
— А я не послушал, — признал он, криво усмехнувшись — даже боль не смогла стереть эту усмешку. — Моя вина.
— Теперь вы знаете, что бывает, когда вы меня отвлекаете. Проклятие атакует. Вам больно. Моя работа идёт насмарку.
— Запомню. На будущее.
— Не смейте запоминать на будущее. Не смейте планировать меня отвлекать.
— А ты не смей быть такой отвлекаемой, — парировал он.
Элина не нашлась, что ответить.
Она снова положила руки на его рану — на этот раз осторожнее, аккуратнее, будто приближалась к спящему зверю. Дар возвращался медленно — будто обиделся, что его прервали, будто не хотел сотрудничать с тем, кто так легко теряет контроль. Свет заструился снова, но уже не так уверенно, как в начале, — он колебался, дрожал, как новорождённый жеребёнок на нетвёрдых ногах.
— Теперь я знаю твою слабость, — сказал Дэмиан, глядя на неё из-под полуопущенных век.
— Какую? — спросила она, боясь услышать ответ. И надеясь его услышать. И ненавидя себя за эту надежду.
— Комплименты, — ответил он. — Ты краснеешь, когда тебя хвалят. Твои руки начинают дрожать. Твой дар сбоит. Ты теряешь контроль над светом.
— Это неправда.
— Правда. Я только что видел это своими глазами. И теперь я буду этим пользоваться.
— Не смейте, — сказала она, но в её голосе не было угрозы. Только страх. Только отчаяние. Только мольба.
— А что ты сделаешь? — спросил он, и голос его был почти нежным. — Прекратишь меня лечить?