Целитель для Его Величества

Глава 40

Он лёг поверх одеял — широко, свободно, по-хозяйски, как человек, который привык, что мир прогибается под него. Раскинул руки, вытянул ноги — больную осторожно, здоровую свободно. Рубашку задрал сам, не дожидаясь её просьбы, — резким движением, обнажая перевязку. Бинты были чистыми, свежими, явно сменёнными слугами, пока он спал. Но под ними, под слоем ткани, под кожей, под мышцами, Элина чувствовала работу проклятия — оно ворочалось, недовольное вчерашним отступлением. Как зверь, загнанный в угол и готовящийся к прыжку.

Она села на край кровати, как вчера. Матрас прогнулся под её весом, и Дэмиан чуть повернул голову, следя за каждым её движением. Это было неудобно. Это было отвлекающе. Это было — она призналась себе — возбуждающе.

Пальцы дрожали. Она не могла их унять — они тряслись мелкой, противной дрожью, как у старухи или как у человека, который слишком долго ничего не ел. Но Элина знала: это не от усталости. И не от голода. И не от страха.

От его взгляда.

Он смотрел на неё. Всё время, пока она разматывала бинты, пока осматривала рану, пока готовила руки, растирая ладони, чтобы разогнать кровь. Смотрел пристально, не отрываясь, с лёгкой улыбкой на губах — улыбкой человека, который знает что-то, чего не знает она. Или делает вид, что знает. Или действительно знает — и это пугало больше всего.

— Не отвлекайтесь, — сказала она, не поднимая глаз. Смотреть на него сейчас было опасно — можно было утонуть, потеряться, забыть, зачем она здесь.

— Я не отвлекаюсь. Я наблюдаю.

— Наблюдение — это отвлечение.

— Для тебя, может быть. — Он чуть наклонил голову, и прядь чёрных волос упала на лоб. — Для меня — необходимость. Ты — единственное, на что стоит смотреть в этой комнате.

Элина сжала зубы. Комплименты. Опять. Он начал это ещё вчера, когда был на грани смерти, — и продолжает сегодня. Будто флирт был его защитной реакцией на боль. Или будто боль была оправданием для флирта.

Она размотала последний слой бинтов.

Рана выглядела лучше. Не идеально — до идеала было далеко, как до луны, — но лучше. Чёрные нити проклятия отступили от краёв — не намного, может быть, на полпальца, но отступили. Края раны стали розовыми, а не чёрными — кровь начала циркулировать нормально. Гной исчез. Запах — тот самый сладковатый запах гниющей плоти, который преследовал её вчера, — ушёл, сменившись обычным запахом заживающей раны. Это была победа. Маленькая, хрупкая, но победа.

— Прогресс есть, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, хотя внутри всё ликовало. — Небольшой, но есть. Проклятие отступило.

— Ты вчера сказала, что отодвинула его на день.

— Да. И сегодня я закреплю результат.

— А потом?

— Потом повторю завтра. И послезавтра. И так, пока проклятие не исчезнет полностью.

— Сколько времени это займёт?

Она задумалась. Честно задумалась, прикидывая в уме все факторы: силу проклятия, свою собственную силу, скорость восстановления, возможные осложнения.

— Не знаю, — призналась она. — Может быть, неделю. Может быть, месяц. Может быть, больше.

— Месяц, — повторил он медленно, будто пробуя это слово на вкус. — Целый месяц ты будешь прикасаться ко мне каждый день.

Элина почувствовала, как щёки заливает румянец — горячий, предательский, неудержимый. Он начинался где-то в груди, поднимался по шее, захватывал уши и растекался по лицу до самых корней волос. Она ненавидела эту свою особенность — краснеть по любому поводу, — но ничего не могла с ней поделать.

— Это… это лечение, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не более того. Процедура. Рутина. Как менять повязки или давать лекарства.

— Конечно, — согласился он. Но в его голосе была усмешка. И в глазах — искры. И в изгибе губ — вызов.

Она положила ладони на его рану.

Дар отозвался сразу — быстрее, чем вчера, увереннее, сильнее. Будто он привык к этому телу, узнал его, запомнил его ритм. Свет заструился из пальцев — бледный, почти бесцветный, как лунный свет, как вода в прозрачном ручье, как дыхание на морозе. Но он был ровным и уверенным — никаких колебаний, никаких сбоев. Пока никаких.

Элина закрыла глаза, сосредоточиваясь.

Это была самая трудная часть работы. Не направить свет — это как раз было легко, так же легко, как дышать или ходить. А отключиться. Отключиться от всего: от его взгляда, от его голоса, от его запаха, от его присутствия. Стать просто проводником, просто инструментом, просто каналом между жизнью и смертью.

Она чувствовала каждую клетку его кожи — горячую, шершавую там, где проходил шрам, гладкую там, где кожа была здоровой. Чувствовала каждое волокно мышц — крепких, тренированных, но сейчас ослабленных болезнью и вынужденной неподвижностью. Чувствовала каждый сосуд — как кровь бежит по ним, толчками, ритмично, упрямо. Чувствовала каждую нить проклятия — они были холодными, склизкими, чуждыми. Они сопротивлялись — не хотели уходить, вцепившись в плоть мёртвой хваткой, как репейник в собачью шерсть.

Но свет Элины был упрямее. Он не атаковал — атака была не в его природе. Он уговаривал. Шептал. Просил. Он обволакивал чёрные нити, как вода обволакивает камень, — мягко, но неотвратимо. Он не вырывал проклятие силой — он убеждало его уйти. Как дипломат, а не как воин.

«Отпусти, — шептала она беззвучно, одними губами, одними мыслями, одними кончиками пальцев. — Отпусти. Ему не нужна твоя боль. Ему не нужна твоя тьма. Ему нужна жизнь. Уходи. Уходи, и я не причиню тебе вреда».

— Элина, — позвал он.

Голос прорвался сквозь её концентрацию, как камень сквозь стекло. Она вздрогнула, но свет в ладонях удержала — чисто на рефлексах, чисто на опыте.

— Не разговаривайте, — ответила она, не открывая глаз. — Я работаю.

— А поцелуи лечат?

Мир замер.

Свет в ладонях дрогнул — стал неровным, прерывистым, как пламя свечи на ветру. Сердце пропустило удар. Потом второй. Потом заколотилось с такой силой, что Элина испугалась — не услышит ли он? Не почувствует ли? Не поймёт ли, что она — не просто целительница, не просто самозванка, не просто женщина, которую он спас от топора? Она — что-то другое. Что-то, чего она сама ещё не понимала.

— Что? — переспросила она, думая, что ослышалась. Или что он бредит. Или что проклятие добралось до мозга.

— Я спрашиваю, — повторил он спокойно, будто речь шла о погоде, о налогах, о ценах на зерно, — поцелуи лечат?