Целитель для Его Величества

Глава 36

И — удивительное дело — ей захотелось ответить. Ей захотелось вывернуть перед ним душу наизнанку, показать все шрамы, все старые, затянувшиеся, но всё ещё ноющие раны. Может быть, потому, что он сам только что показал ей свои. Может быть, потому, что в его глазах не было жалости — только понимание. Только глухое, застарелое, знакомое ему самому понимание того, что такое быть ненужным.

— Моя сестра, Лиана, — начала она, и голос её прозвучал глухо, словно из-под толщи воды, — гениальная целительница. С раннего детства её дар был сильным, ярким, золотым. Она могла заживлять раны одним прикосновением. Могла вытягивать жар из горячечного больного. Могла возвращать цвет увядшим цветам — просто проходя мимо. Наша мать души в ней не чаяла. Лиана была её гордостью, её надеждой, её билетом в лучшую жизнь.

— А ты? — спросил Дэмиан.

— А мой дар был слабым. — Она усмехнулась — сухо, горько, без тени радости. — Едва заметным. Таким слабым, что мать иногда сомневалась, есть ли он вообще. Она говорила, что это никчёмная искра, которая не стоит внимания. Искра, которая никогда не разгорится в пламя. Так и говорила: «Не трать время на неё, лучше помоги сестре. От тебя всё равно никакого толку».

— Жестоко, — сказал Дэмиан. Одно слово. Но сколько в нём было веса. Сколько мрачного, глубокого понимания.

— Это правда, — ответила Элина. — Так оно и было. Я не могла учиться в академии — мой дар просто не прошёл бы вступительные испытания. Там нужно было продемонстрировать хотя бы средний уровень исцеляющей силы, а я не могла залечить даже порез на пальце. Меня не брали в ученицы к лекарям — зачем им ученица, которая не способна ни на что, кроме как заваривать травы? Я была обычной девчонкой, которая знала теорию. Которая прочитала все книги по медицине в нашей округе. Которая могла определить болезнь по симптомам, но не могла её вылечить. Я училась сама. По ночам. Втайне от всех. Потому что если бы мать узнала, что я всё ещё цепляюсь за эту надежду — стать лекарем, — она бы просто… не знаю. Сожгла бы книги, наверное.

— А сестра? — Дэмиан чуть наклонился вперёд. — Она помогала тебе? Поддерживала? Хоть что-то?

Элина усмехнулась. На этот раз усмешка вышла особенно горькой — такой горькой, что, казалось, её можно было попробовать на вкус.

— Лиана помогала мне только одним, — сказала она. — Она показывала, какой я должна быть, чтобы меня любили. Красивой. Блистательной. Уверенной в себе. С сильным даром, который ослепляет всех вокруг. Но у меня никогда не получалось стать ею. Я была слишком тихой. Слишком незаметной. Слишком много читала и слишком мало говорила. Слишком часто плакала по ночам. И в итоге я стала просто… тенью. Никому не нужной, никем не любимой тенью своей гениальной сестры.

Дэмиан взял её за руку.

Это произошло без предупреждения — вот его ладонь лежит на его колене, а в следующую секунду она уже накрывает её пальцы, сжатые в кулак на одеяле. Элина дёрнулась — не потому, что ей было неприятно. Боже, совсем не потому. От неожиданности. От того, как тепло — настоящее, живое, человеческое тепло — разлилось по её пальцам, по запястью, по всей руке, по всему телу, добираясь до самого сердца.

Его ладонь была большой. Она полностью накрыла её кулак, поглотила его, спрятала. И она была шершавой, грубой — совсем не такой, какой должна быть рука человека, всю жизнь просидевшего на троне и подписывавшего указы. У него были мозоли. Элина заметила их ещё при первом осмотре — на ладонях, у основания пальцев, на подушечках. Следы от меча. От поводьев, которые он натягивал часами. От тяжёлой работы, которую он, король, почему-то не перекладывал на слуг. От доспехов, которые он сжимал в руках перед битвой.

— Ты не никчёмная, — сказал он. Твёрдо. Без тени сомнения. Так, будто это был закон, который он только что издал и который не подлежит обсуждению. — Никчёмная сбежала бы. Никчёмная спряталась бы в первой попавшейся деревне, сменила имя, забилась в угол и надеялась, что её не найдут. А ты пришла сюда. Ты, зная, что твой дар слаб, зная, что твои знания — лишь теория, зная, что тебя могут казнить в любой момент, — ты пришла. И ты спасла меня. Это не никчёмность. Это… я даже не знаю, как это назвать. Это за гранью привычных мне слов.

— Или глупость, — возразила она. — Это можно назвать глупостью.

— Глупость и никчёмность — разные вещи, — покачал он головой. — Глупость — это то, что можно перерасти. Это недостаток опыта, который восполняется временем. А никчёмность — это отсутствие воли. Отсутствие стержня. У тебя его столько, что хватило бы на десятерых. Ты посмотри на себя. Ты столько лет росла в тени, тебя унижали, тебя не замечали, тебе говорили, что ты ничтожество — и ты всё равно не сломалась. Ты читала по ночам. Ты училась сама. Ты отрабатывала каждое движение, каждый приём, каждый способ наложить повязку. Ты пришла сюда и делаешь то, чего не делал ни один дипломированный целитель. Какая же это никчёмность? Это чудо, Элина.

Он сжал её пальцы — не больно, но крепко. Так, будто хотел передать ей часть своей силы, часть своего собственного непокорного, злого упрямства, которое держало его на этом свете вопреки проклятию, вопреки ране, вопреки всему.

— Твоя семья ошиблась в тебе, — продолжил он, и голос его прозвучал ниже, глубже, резче, словно он отдавал приказ на поле боя. — Твой дар слабый? Может быть. Я не видел его в деле, я верю тебе на слово. Но сила не в даре. Сила не в том, сколько золотого света ты можешь излить из ладоней. Сила в сердце. В воле. В упрямстве. А твоё сердце… оно огромное. Я чувствую это каждый раз, когда ты кладёшь на меня руки. Каждый раз, когда ты шепчешь свои травяные молитвы. Каждый раз, когда ты поправляешь мне подушку или ворчишь, что я не пью отвар до конца.

Элина подняла глаза.

И встретилась с ним взглядом.