Страница 50 из 220
Глава 37
Он смотрел на неё — серьёзно, без тени насмешки, без привычного сарказма, без той ледяной стены, которую он воздвигал между собой и остальным миром. Смотрел так, будто она была чем-то ценным. Драгоценным. Тем, что нельзя разбить или потерять.
— Почему ты так добр ко мне? — спросила она. Голос её прозвучал жалобно, тонко, почти жалобно, и она ненавидела себя за это. — Я же самозванка. Я тебя обманула. Я пришла сюда под чужим именем, с чужими документами, притворилась той, кем не являюсь. Ты должен был казнить меня ещё в первый день. Почему ты…
— Ты меня спасла, — перебил он. — Этого достаточно. Этого более чем достаточно. Обман и спасение — разные вещи. Противоположные. Ты рисковала своей жизнью, когда другие рисковали только моей. Ты отдавала свои силы, когда другие высасывали из меня остатки моих. Я не знаю, что там натворила твоя сестра. Я не знаю, почему она сбежала. И, честно говоря, мне всё равно. Важно то, что ты — здесь. Ты осталась. Ты борешься.
— Я просто делала свою работу, — прошептала она.
— Нет. — Он снова покачал головой, и прядь тёмных волос упала ему на лоб. — Ты делала гораздо больше. Ты делала то, что не умеют делать даже лучшие целители с многолетним стажем и королевскими дипломами. Ты слушала. Ты слышала, что я говорю между слов. Ты шептала свои дурацкие травяные заговоры — я слышал их, я не спал, когда ты думала, что я сплю, — и от них мне становилось легче. Ты дарила надежду. Не обещаниями. Не лживыми заверениями. Просто тем, что была рядом. Тем, что не сбежала.
Он отпустил её руку — медленно, нехотя, словно преодолевая сопротивление.
— Ложись, — сказал он.
— Что? — Элина захлопала глазами, сбитая с толку резкой сменой темы.
— Ложись, Элина. Тебе нужно спать. Ты едва держишься на ногах. Я вижу, как у тебя дрожат веки. Как ты борешься с зевотой. Как твои плечи опускаются всё ниже и ниже. Если ты не выспишься, ты не сможешь лечить меня завтра. А я, знаешь ли, планирую прожить ещё как минимум один день. Может быть, даже два.
— Но вы… ты… — она запуталась в местоимениях, — ты здесь. В моей комнате. На моей кровати. Это неприлично. Если кто-то узнает…
— Я посижу здесь, — сказал он, похлопав по краю кровати. — Просто посижу. Посмотрю на тебя. Убедюсь, что ты не исчезнешь, стоит мне закрыть дверь с той стороны.
— Это странно, — сказала она.
— Я странный король, — ответил он, и по его губам снова скользнула та самая кривая, обезоруживающая улыбка. — У меня было покушение, меня прокляли непонятно за что, меня бросила лучшая целительница королевства — та, что должна была спасти меня по договору, — и теперь я сижу посреди ночи на кровати самозванки, которая лечит меня лучше всех дипломированных специалистов вместе взятых.
— Это звучит как бред, — сказала Элина честно.
— Моя жизнь — бред с тех самых пор, как я надел корону, — ответил он. — И я уже смирился с этим. Теперь ложись.
Элина послушалась.
Она легла на спину — медленно, осторожно, стараясь не задеть его, хотя он сидел на почтительном расстоянии. Натянула одеяло до самого подбородка, потому что вдруг остро осознала, насколько тонкой и открытой была её рубашка. Волосы разметались по подушке беспорядочными волнами — тёмные, спутанные, пахнущие травами и дымом. Она смотрела на него снизу вверх — на этого странного, опасного, непредсказуемого человека, который сидел на краю её постели и смотрел на неё так, будто она была чем-то драгоценным. Редким. Тем, что боятся разбить.
— Закрывай глаза, — сказал он.
— Я не усну, — предупредила она. — Я никогда не могу уснуть, когда кто-то смотрит.
— Попробуй.
Она закрыла глаза.
Тишина.
Только его дыхание — ровное, спокойное, размеренное, как прибой. И скрип кровати, когда он чуть подвинулся, устраиваясь поудобнее и пристраивая больной бок так, чтобы не тревожить рану. И далёкий, едва слышный вой ветра за окном.
— Элина, — позвал он.
— Мм? — она уже наполовину провалилась в дрёму.
— Спасибо.
— За что? — Она не открывала глаз, но голос её прозвучал удивлённо.
— За то, что ты есть. За то, что ты не сбежала. За то, что ты смотришь на меня не как на труп. За то, что ты споришь. За то, что ты называешь меня на «ты». За то, что ты осталась.
Она открыла глаза — медленно, нехотя.
Он улыбался. Той самой тёплой, человеческой, невозможной улыбкой, которая не вязалась с его образом холодного короля, с его репутацией, с его ледяными глазами. Но она была. Настоящая. Живая. И она была адресована ей.
— Спи, — сказал он.
Элина закрыла глаза снова.
И почувствовала, как его рука легла поверх одеяла — прямо на её руку, всё ещё сжатую в кулак у груди. Он не гладил. Не сжимал. Не пытался проникнуть под одеяло. Просто положил ладонь сверху — тяжёлую, тёплую, успокаивающую. Просто был рядом.
И этого оказалось достаточно.
Этого странного, неуместного, невозможного жеста оказалось достаточно, чтобы мир вокруг перестал вращаться. Чтобы тревоги, страхи, мысли о завтрашнем дне, о Калебе, о сестре, о матери, о том, что будет, когда обман раскроется, — всё это ушло куда-то на задний план, растворилось, сменилось одной-единственной мыслью: он здесь. Он рядом. Он живой. Я справляюсь.
— Ты боишься меня? — спросил он снова, очень тихо, почти шёпотом.
— Нет, — ответила она, уже проваливаясь в сон. Губы едва шевелились. — Теперь нет.
— А чего ты боишься?
Она не ответила.
Потому что уже заснула — глубоко, крепко, по-настоящему, как не спала уже много-много дней. Её дыхание выровнялось, кулак под одеялом разжался, лицо разгладилось, стало удивительно юным, беззащитным, прекрасным в своей беззащитности.
А если бы она ответила — она сказала бы правду. Ту самую правду, которую даже себе боялась произносить вслух.
«Я боюсь, что проснусь, а тебя не будет. Что всё это окажется сном — твоя улыбка, твоя рука, твои слова. Что утром ты снова станешь холодным королём, а я — просто самозванкой, которую нужно казнить. Боюсь, что моё сердце разобьётся, когда ты наконец выздоровеешь — а ты выздоровеешь, я сделаю для этого всё, — и прогонишь меня, как ненужную, отработавшую своё вещь. Боюсь, что я уже не смогу уйти отсюда так же легко, как пришла. Боюсь, что я… что я уже…»
Но она промолчала.