Страница 48 из 220
— Это… — он задумался, прикусив губу. — Это освежает. Понимаешь? Я задыхался здесь. Годами. В этой атмосфере лжи, лести, фальшивых улыбок и настоящих кинжалов за спиной. Я забыл, каково это — когда кто-то говорит тебе правду просто потому, что это правда. Не ради выгоды. Не из страха. Просто потому, что так есть. Ты — как глоток ледяной воды в пустыне. Как удар хлыстом, который возвращает к жизни.
Он откинулся назад — осторожно, бережно, — опираясь на руки, и посмотрел в потолок. В тусклый, закопчённый, покрытый паутиной потолок её крошечной комнаты, который, наверное, никогда не видел ничего интереснее моли.
— Знаешь, сколько людей сказали мне правду за последние три года? — спросил он.
— Не знаю, — ответила она честно.
— Ни одного. — Он выдержал паузу, давая ей осознать всю чудовищность этого признания. — Ни одного человека. Все лгут. Советники льстят мне в глаза, а за спиной обсуждают, кому достанется трон после моей смерти. Придворные подлизываются, надеясь получить титулы и земли, когда — если — я выживу. Даже лекари, даже те, кто должен был говорить правду по долгу службы, смотрели на мои гниющие раны и говорили: «Вы поправитесь, ваше величество, обязательно поправитесь, просто нужно время». Просто нужно время! — Он горько усмехнулся. — А время уходило, как вода сквозь пальцы. И никто не сказал: «Вы умираете». Никто не сказал: «Мы не знаем, как вас спасти». А ты пришла и сказала: «Вы слишком живы, чтобы ныть».
— Я была груба, — призналась Элина, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Я не должна была так говорить. Простите… прости меня.
— Не извиняйся, — перебил он. Голос его прозвучал твёрдо, почти жёстко. — Никогда не извиняйся за правду. Это была лучшая грубость в моей жизни. Она вывела меня из оцепенения. Она заставила меня злиться. А злость — это энергия. Это топливо. На злости можно продержаться ещё один день. Ещё одну ночь. Ещё один бой.
Повисла тишина.
Но не та неловкая, напряжённая тишина, которая возникает между чужими людьми, когда им нечего сказать друг другу. Нет — эта тишина была другой. Тёплой. Почти уютной. Будто между ними, в этой маленькой комнате, в полумраке, где единственным источником света была луна за окном, зажглась свеча, которой не было раньше. Невидимая, но ощутимая. Согревающая.
— Расскажи мне о себе, — попросил Дэмиан.
Его голос изменился снова — стал мягче, тише, просительнее. Это была не королевская воля, не приказ, замаскированный под просьбу. Это была настоящая просьба.
— Что ты хочешь знать? — спросила Элина.
— Всё. — Он повернул голову и посмотрел на неё. — Почему твоя семья не любила тебя? Ты упомянула это в прошлый раз — вскользь, невзначай, как будто это не имеет значения. Но я запомнил. Почему ты не училась в академии? Почему ты, с твоими знаниями, с твоим упорством, с твоими руками, которые творят чудеса, решила прийти сюда — в логово умирающего короля, — хотя могла бы просто сбежать, как твоя сестра?
Элина опустила глаза.
Она не любила говорить о себе. Терпеть не могла. Это всегда было слишком больно — ворошить прошлое, которое она так старательно, слой за слоем, закапывала в самой глубине души. Слишком много там было того, что она хотела бы забыть навсегда. Слишком много стыда. Слишком много одиночества. Слишком много голоса матери, повторяющего: «Ты никчёмна, Элина. Ты никчёмна, и никто никогда не будет тебя любить».
Но он спросил.