Целитель для Его Величества

Глава 34

Он не спрашивал разрешения. Не замер на пороге в нерешительности. Не ждал её приглашения. Он просто перешагнул порог — тяжело опираясь на костыль, чуть ссутулившись от боли в боку, но с таким выражением лица, будто весь этот замок, каждая его комната, каждый камень принадлежали ему. Что, впрочем, было правдой. Он закрыл за собой дверь — медленно, спокойно, с тем самым тихим, вкрадчивым щелчком, который звучал как приговор.

— Я спала, — ответила она, пятясь на шаг. — Пока вы не постучали.

— Ты спала? — Он приподнял бровь. В этом жесте было что-то почти издевательское, но в то же время — странно интимное, как будто они уже сто раз проходили через этот разговор. — Тогда почему у тебя такие тёмные круги под глазами? Такие синие, что даже в полумраке видно.

— Это от природы, — солгала она.

— Врёшь.

Он сказал это без злобы. Без обвинения. Просто констатировал факт — так, как говорят «сегодня холодно» или «скоро рассвет». И именно это спокойное, уверенное знание её души — знание, на которое он не имел никакого права, — ударило её сильнее, чем любые обвинения.

Она промолчала.

Потому что он был прав. Абсолютно, убийственно прав. Она почти не спала. Ворочалась в этой узкой, жёсткой кровати, считала трещины на потолке, слушала, как завывает ветер за окном. Она думала о нём — неотрывно, навязчиво, как о занозе, которую невозможно вытащить. О его словах. О том, как он стоял у стены в своей спальне и смотрел на неё — смотрел так, будто хотел запомнить каждую чёрточку её лица. О том, как его голос, низкий и хриплый, произносил её имя — не «лекарка», не «целительница», а просто «Элина», — и от этого звука у неё что-то переворачивалось внутри. И ещё — о Калебе. О том, как лицо мёртвого друга, того, кого она не смогла спасти, смешивалось в её воспалённом сознании с лицом Дэмиана — таким же бледным, таким же осунувшимся, таким же стоящим на пороге смерти. Воспоминание о Калебе и реальность Дэмиана переплелись в её голове в один тугой, болезненный узел, и она не знала, как его распутать. Он был таким же близким к гибели. Таким же опасным. Таким же… невыносимо, пугающе притягательным.

Дэмиан подошёл к кровати.

Элина замерла, перестав дышать. Она ожидала, что он, как в прошлый раз, сядет в кресло — но кресел в комнате не было. Вообще не было никакой мебели, кроме этой проклятой, скрипучей кровати, колченогого стола у окна и одного-единственного табурета, который выглядел так, будто развалится, если на него просто посмотреть.

Он сел на край её постели. Не на табурет. Не на стол. На её кровать.

Костыль прислонил к стене — медленно, аккуратно, стараясь не потревожить раненый бок. Потом выдохнул — тяжело, с присвистом, как выдыхает человек, который прошёл слишком долгий путь и наконец позволил себе остановиться.

Кровать прогнулась под его весом. Предательски, глубоко, с тем самым жалобным, протяжным скрипом пружин, который в полной тишине прозвучал как гром среди ясного неба. Он был тяжёлым — даже сейчас, даже больной, даже исхудавший за время болезни до состояния, когда рёбра можно было пересчитать взглядом. В нём чувствовалась та тяжесть, которую не измерить одними лишь фунтами и камнями, — тяжесть власти, тяжесть принятых решений, тяжесть короны, которая давила на лоб даже тогда, когда он её не носил.

— Ваше величество, — начала Элина, и её голос предательски дрогнул на последнем слоге. — Вам не следует…

— Давай договоримся, — перебил он. Резко. Но не грубо. Скорее, с той усталой решимостью, с какой отсекают больную конечность, чтобы спасти всё тело. Он поднял на неё глаза — те самые, пронзительные, от которых невозможно было спрятаться, — и сказал: — Когда мы наедине, никаких «ваше величество». Зови меня по имени.

— Это неправильно, — ответила она. И сама услышала, как жалко это прозвучало. Как беспомощно. Как по-детски.

— Я король, — сказал он. В его голосе не было пафоса. Не было бахвальства. Просто констатация факта — такого же неоспоримого, как то, что солнце встаёт на востоке. — Я решаю, что правильно, а что нет.

Она хотела возразить. У неё уже вертелось на языке возражение — о том, что правила этикета для того и существуют, чтобы даже короли не могли их нарушать; о том, что между ними лежит пропасть, которую не перешагнуть; о том, что она вообще-то самозванка и не имеет права называть короля по имени. Она открыла рот — но он жестом остановил её. Простым, скупым жестом — поднятая ладонь, чуть покачивающаяся из стороны в сторону. И этого оказалось достаточно, чтобы все её возражения умерли, не родившись.

— Садись, — сказал он. И похлопал по кровати рядом с собой. По её собственной кровати. По тому месту, где ещё минуту назад лежала её голова. — Не стой как статуя. У меня от этого шея затекает.

— Я могу стоять.

— А я могу приказать.

Она вздохнула. И села. Не рядом — боже упаси, не рядом. На почтительном расстоянии, на самом краю постели, готовая вскочить в любую секунду, как только он даст понять, что разговор окончен. Ноги она поджала под себя, тщательно, старательно спрятав босые, замёрзшие ступни в подол рубашки. Ей было неловко — остро, мучительно неловко, до жара в щеках, до дрожи в кончиках пальцев. Она прекрасно понимала, как выглядит сейчас: растрёпанная, в мятой ночной рубашке, с неуложенными волосами, которые торчат во все стороны, с лицом, на котором застыло выражение испуганной лани, загнанной в угол охотниками.

И он смотрел на неё. Долго. Пристально. Бесконечно.