Целитель для Его Величества

Глава 33

Элина не поняла, как он снова оказался в её комнате. Это произошло не постепенно, не плавно — а резко, рывком, выдрав её из чёрного, липкого провала сна, в котором она только что утонула. Ей показалось, что она лишь на секунду смежила веки — лишь на одно биение сердца позволила усталости взять верх, — и вот реальность снова разламывается надвое, раскалывается, как перезревший гранат, обнажая внутри что-то тёмное, тревожное и невыносимо громкое.

Стук.

Тихий. Вкрадчивый, словно дыхание зверя, крадущегося в подлеске. Осторожный — такой, будто тот, кто стоял по ту сторону двери, до последнего сомневался, стоит ли тревожить её покой. Но при этом настойчивый. В этом сочетании — робости и требовательности — было что-то почти невыносимое; оно действовало на нервы, как звук падающих капель в полной тишине.

Элина села на кровати, резко, рывком, спросонья не понимая, где находится и почему мир вокруг такой тёмный, чужой и холодный. Простыня сбилась в ком у неё в ногах; одеяло сползло на пол, обнажив тощие доски кровати. Сердце колотилось где-то в горле — не метафорически, а буквально: она чувствовала его пульсацию у самого кадыка, горячую, болезненную, такую громкую, что, казалось, оно заглушает все остальные звуки.

— Элина. — Голос за дверью. Тот же самый. Она узнала бы его из тысячи, из сотен тысяч, из бесконечного хора мёртвых и живых голосов. Низкий. Хриплый — в нём ещё слышалась та самая предсмертная надтреснутость, которую она пыталась вылечить своими руками, своим потом, своими бессонными ночами. — Открой.

Он не спрашивал. Не просил. Он произнёс это так, словно имел полное право быть здесь в любой час, в любую минуту, в любой миг, когда ему заблагорассудится. И, положа руку на сердце — на то самое сердце, которое всё ещё колотилось у неё в горле, — он действительно имел это право. Он был королём. А короли не спрашивают.

Она спустила ноги с кровати и едва не вскрикнула в голос — таким ледяным оказался каменный пол. Холод пронзил её ступни, мгновенно взбежал по икрам, по бёдрам, скрутил позвоночник в тугой, дрожащий узел. Это был не просто холод камня — это был холод подземелья, холод древних стен, которые веками не видели солнца, холод склепа, в который превратился замок после того, как его хозяина прокляли.

Рубашка — тонкая, льняная, единственное, что отделяло её тело от этого ледяного мира, — предательски сползла с плеча, обнажая ключицу и острый изгиб шеи. Пришлось поправлять её на ходу, дрожащими, непослушными пальцами, которые отказывались слушаться. Волосы растрепались окончательно — за день, полный тревог, страхов, исцеляющих прикосновений и тихих, рвущих душу разговоров, она даже не заплела их на ночь. Теперь они падали на лицо спутанными волнами, лезли в глаза, в рот, щекотали шею. Она смахнула их одним резким, почти злым движением — и пошла к двери.

Засов поддался легче, чем в первый раз. Может быть, потому, что она больше не боялась того, что ждёт её за порогом. Может быть, потому, что её пальцы уже знали этот путь — они помнили холод металла, помнили нужный угол наклона, помнили тот крошечный, едва слышный щелчок, с которым засов выходил из паза. А может быть, просто мир решил, что с неё хватит препятствий на сегодня.

Дверь открылась. И он и правда стоял на пороге. Дэмиан.

Она не была готова. Она думала, что готова — но реальность, как всегда, ударила её под дых, выбила воздух из лёгких, оставила стоять с приоткрытым ртом и бешено колотящимся сердцем.

Всё так же — одна рубашка, та самая, белая, дорогая, с вышивкой по вороту, которая сейчас была расстёгнута до середины груди. В вырезе виднелась полоска бинтов — её работа, её руки перевязывали эту рану сегодня вечером, и от осознания этого у неё почему-то перехватило дыхание. Всё так же — перевязь на боку, чуть пожелтевшая от проступивших лекарственных мазей. Всё так же — костыль в левой руке, тот самый, на который он опирался всем весом, хотя гордость его, несомненно, страдала от этой необходимости.

Но что-то изменилось. Что-то фундаментально, непоправимо, ослепительно изменилось с тех пор, как она видела его в последний раз несколько часов назад.

Его лицо не было больше бледным, как у мертвеца. Та восковая, замогильная белизна, которая пугала её до дрожи при первой встрече, отступила, ушла, рассеялась, как утренний туман. На щеках появился слабый, едва заметный румянец — первый, самый робкий признак того, что её лечение, её бессонные ночи, её дрожащие руки, вливающие в него жизнь, начали действовать. Это был румянец не здорового человека — нет, до здоровья ему было ещё далеко, — но это был румянец живого. Того, кто решил не умирать.

Глаза. Боги, его глаза. Они не были больше мутными от боли, затянутыми той страшной, предсмертной пеленой, которая пугала её больше всего. Теперь они смотрели ясно — пронзительно ясно, остро, как лезвие только что заточенного клинка. Они смотрели на неё так, будто видели впервые. Будто до этого момента она была лишь силуэтом, лишь функцией, лишь «лекаркой» — а теперь стала чем-то другим. Кем-то другим.

Он смотрел на неё. И от этого взгляда — пристального, тяжёлого, изучающего — у неё ослабели колени.

Он рассматривал её так, как не рассматривал никто и никогда. Её растрёпанные волосы — он скользил по ним взглядом так, будто перебирал пряди пальцами. Её льняную рубашку — слишком тонкую, слишком простую, слишком открывающую больше, чем ей хотелось бы показывать. Её босые ноги, всё ещё поджатые от холода. Её испуганное лицо, на котором, она знала это точно, застыло выражение загнанной в угол лани.

— Снова вы, — сказала она шёпотом. Голос предал её — сорвался, дрогнул, выдал всё волнение, которое она пыталась скрыть. — Почему вы не спите?

— А ты почему не спишь? — спросил он.

И вошёл.