Целитель для Его Величества

Глава 30

Осень. Она впилась в память запахом прелых желтых листьев, хрустящих под ногами, словно тонкий фарфор. Запахом едкого дыма от костров, на которых соседи жгли сухие ветки и палую листву. Дни становились обманчиво короткими, а вечера — невыносимо длинными, пропитанными меланхолией и желанием чего-то теплого, уютного, человеческого. В такие вечера одиночество чувствовалось особенно остро, оно скреблось в душу острыми коготками.

Сын кузнеца. Калеб.

Элина знала его с тех пор, как научилась ходить. Он был старше на три года — настоящий мужчина, широкоплечий, с мощной шеей и руками, покрытыми сеткой мозолей и мелкими шрамами от окалины. Его лицо, обветренное и смуглое, редко озарялось улыбкой, но если уж это случалось, у Элины внутри что-то переворачивалось. Он был воплощением надежности — серьезный, молчаливый, стоящий на земле обеими ногами. Именно о таком мужчине можно было мечтать, чувствуя себя защищенной.

Он часто заходил в поместье — приносил звонкие, тяжелые подковы для лошадей, чинил скрипучую калитку, с молчаливой силой помогал управляющему с тяжелой работой. Элина видела его почти каждый день, и каждый раз её сердце пропускало удар. Они здоровались, и ей казалось, что его голос звучит только для неё. Иногда перебрасывались парой ничего не значащих фраз. Ничего больше. Но в воздухе между ними всегда искрило напряжение.

В тот самый вечер всё сдвинулось с мертвой точки.

Она сидела на скамейке у конюшни — своем убежище, откуда открывался вид на бескрайнее поле, темнеющий в сумерках лес и пыльную дорогу, ведущую к городу. Солнце садилось, окрашивая небо в багрянец и расплавленное золото. Воздух был напоен ароматами осени: сладкими, чуть подгнившими яблоками и мокрой, остывающей листвой.

Калеб появился бесшумно, как хищник. Он вышел из-за угла конюшни, вытирая измазанные машинным маслом руки о грязную тряпку. Увидел её — и замер как вкопанный. В его глазах промелькнуло что-то, от чего у неё перехватило дыхание.

— Ты здесь, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, словно он долго молчал.

— Я всегда здесь, — ответила Элина, стараясь, чтобы её голос звучал беспечно.

Он подошел ближе и тяжело опустился рядом. Скамейка жалобно скрипнула под его весом. От него пахло железом, потом и костром.

— Что-то случилось? — спросила она, чувствуя, как напряглась каждая клеточка тела.

Он молчал долго, мучительно долго. Смотрел на закат, на лес, на дорогу — куда угодно, только не на неё. Она видела, как дергается желвак на его скуле.

— Завтра я уезжаю, — выдавил он наконец. — В столицу. Учеником к оружейному мастеру. Это шанс для меня.

— Это же замечательно, — сказала Элина, ненавидя себя за фальшивую радость в голосе. Внутри у неё что-то оборвалось и с глухим стуком упало в бездну. — Ты всегда хотел научиться делать оружие. Мечтал об этом.

— Хотел, — кивнул он. — А теперь не уверен. Всё кажется таким… пустым.

— Почему?

Он резко повернулся к ней, и она утонула в его взгляде. В его глазах Элина увидела то, чего не замечала раньше. Или упорно не хотела замечать, боясь ошибиться. Тепло. Неподдельный, жадный интерес. Желание, от которого у неё перехватило дыхание.

— Потому что, — выдохнул он, и его голос сорвался в шепот, — я не могу уехать, не сказав тебе кое-что. Я сойду с ума там, в столице, если не скажу.

— Что? — едва слышно прошелестела она, холодея от ужаса и восторга.

Он взял её за руку. Это не было прикосновением аристократа. Пальцы у него были грубыми, жесткими, словно наждак, — от молота, от наковальни, от раскаленного железа, которое не щадит кожу. Но его прикосновение было трепетным, удивительно нежным. Он держал её ладонь, как величайшую драгоценность, боясь сломать.

— Ты не такая, как все, Элина, — сказал он, и его слова падали в тишину, словно горячие угли. — Ты не смотришь на меня свысока, как другие из твоего рода. Ты не морщишь нос, глядя на мои руки. Ты не смеешься надо мной. Ты просто… ты просто есть. И этого, видит бог, достаточно, чтобы я потерял покой.

Она не знала, что ответить. Мир сузился до его глаз и их сцепленных рук. Никто и никогда не говорил ей таких слов. Никто не смотрел на неё так, будто она была солнцем, а он — заблудившимся в ночи путником.

— Калеб, я… — она запнулась, слова застревали в пересохшем горле.

— Не надо ничего говорить, — перебил он мягко, но настойчиво. — Просто… позволь мне…

Он начал наклоняться. Медленно, неумолимо. Элина чувствовала его дыхание на своих губах — тёплое, пахнущее дымом и свежеиспеченным ржаным хлебом. Он был так близко, что она видела каждую веснушку на его переносице, каждый крошечный белесый шрам на подбородке. Его губы были совсем рядом.

И в этот самый момент, когда счастье было уже почти в её руках, её сковал ледяной страх. Не страх поцелуя, а панический ужас разоблачения. «Я недостойна. Я никто. Моя магия — жалкая насмешка. Если он узнает, какая я на самом деле, он тоже отвернется с презрением. Он заслуживает лучшего». Мысли пронеслись в голове со скоростью пули.

Его губы почти коснулись её губ. И она оттолкнула его. Не сильно. Не со злостью. Но он почувствовал этот инстинктивный, животный протест — и замер, словно наткнулся на невидимую стену.

— Извини, — сказал он, и в его голосе была такая голая, незамутненная боль, что Элине захотелось умереть на месте. — Я не должен был. Прости дурака.

— Нет, — всхлипнула она, мотая головой. — Это не ты. Это… я не могу. Я не имею права.

— Почему? — в его вопросе звучало искреннее, детское недоумение.

Элина опустила глаза, пряча навернувшиеся слезы. Потому что она сломанная кукла. Потому что её дар слабый, её семья её презирает, у неё нет будущего, нет титула, нет ничего, что она могла бы предложить такому, как он — честному, работящему, цельному. Она не принесет ему ничего, кроме разочарования.

— Я просто не могу, — тупо повторила она, убивая всё.

Калеб убрал руку. Звук разрывающегося контакта был оглушительным. Он поднялся со скамейки, и в этот момент Элина вдруг с кристальной ясностью поняла, что сейчас теряет что-то монументально важное. Что-то, что больше не вернется никогда.

— Прощай, Элина, — сказал он глухо. И ушёл, не оборачиваясь.

Она смотрела ему вслед, пока его широкая спина не скрылась за поворотом дороги, растворившись в сиреневых сумерках.

И не заплакала. Просто заледенела изнутри. Потому что она решила для себя раз и навсегда: она не достойна любви. Не достойна поцелуев. Не достойна даже надежды на них. Слабый дар. Никчёмная искра. Кто захочет быть с такой?