Целитель для Его Величества

Глава 29

Комната, которую выделили Элине, была маленькой. Она казалась не просто каморкой, а какой-то шкатулкой, затерянной в недрах огромного каменного организма дворца. «Восточное крыло», — процедил Рейнар сквозь зубы, и в его голосе звучало столько презрения, что можно было утонуть. Он швырнул эту фразу, как кидают кость бродячей собаке, ожидая, что Элина сожмётся в комок от унижения. Она ожидала увидеть именно то, что рисовало ей воображение, накрученное годами унижений в поместье Вэллс: унылую каморку для прислуги, узкую, словно гроб, с облупившейся штукатуркой, пропитанную запахом плесени и мышиного помета, с продавленным матрасом, набитым слежавшейся соломой.

Но комната оказалась… приличной. Нет, она была вызывающе, оглушительно приличной. Контраст с ожиданием ударил под дых, выбив воздух из легких. У стены стояла небольшая деревянная кровать, и она была застелена свежим, хрустящим бельем. Льняные простыни пахли не затхлостью, а чем-то едва уловимым — луговыми травами и морозной свежестью. Настоящая роскошь. У окна притулился стол, на его столешнице, выскобленной до белизны, плясали пылинки в лунном свете. Платяной шкаф был распахнут, являя взгляду несколько простых платьев. Элина коснулась одного из них кончиками пальцев — ткань была грубоватой, но чистой, явно извлеченной из дворцовых запасов. Не новых, но заботливо выглаженных.

Но больше всего её добил подоконник. Там, словно молчаливое приветствие, стоял пузатый глиняный кувшин с водой и латунный таз для умывания. А рядом, на табурете у двери, высилась аккуратная стопка полотенец.

Кто-то позаботился о ней. Кто-то, чьи руки двигались с несвойственной для этого места добротой. Элина застыла посреди комнаты, обхватив себя за плечи. Она подозревала, что не Рейнар. Это было слишком интимно, слишком заботливо для человека, который всего час назад с животной жестокостью вжимал её в холодный камень стены. Она до сих пор чувствовала фантомное давление его пальцев на горле, слышала его свистящий шепот о том, что он скормит её язык собакам. От этого воспоминания по коже пробежал холодок. Нет, Рейнар не стал бы утруждаться.

Может быть, кто-то из безымянной прислуги, сжалившийся над запуганной девчонкой? Или… сам король.

Мысль о том, что Дэмиан — этот огромный, опасный, раненый зверь с глазами цвета штормового неба — мог лично отдать короткое, рубленое распоряжение подготовить для неё комнату, заставила сердце подпрыгнуть к горлу и забиться там, словно пойманная в силки птица. Кровь прилила к щекам, дыхание сбилось. Она представила его, опирающегося на подоконник, с перекошенным от боли ртом, бросающего через плечо: «Разместите девчонку достойно». От этой картины в груди разлилось предательское, губительное тепло.

— Глупости, — произнесла она вслух, и собственный голос в мёртвой тишине показался чужим и резким. — Очнись, Элина. Ему плевать, где ты спишь. Главное, чтобы ты была жива к утру и могла продолжить лечение. Ты для него — инструмент, ходячий магический пластырь, не более того.

Она схватилась за дверной засов — старый, ржавый, неповоротливый. Металл скрежетнул, сопротивляясь, и она налегла всем телом, пока тот с тяжким стоном не встал в паз. Прислонившись спиной к шершавой древесине косяка, она выдохнула.

Тишина. Она обрушилась на неё, как лавина. Это была не просто тишина, а плотная, вязкая субстанция, которая обволакивала, давила на барабанные перепонки. Наконец-то. Ни ядовитых криков сестры Лианы, способных расцарапать душу в клочья. Ни презрительных, ледяных взглядов матери, которыми та окатывала её каждый день, как ушатом помоев. Ни издевательского шепота Рейнара, цедящего угрозы. Ни тяжелого, пронзительного, раздевающего догола взгляда короля, от которого у неё подкашивались ноги.

Только она. Элина, никчемная искра. Самозванка, лгунья. Дура, которая пришла пешком через полстраны по раскисшим от дождей дорогам. Которая стерла ноги в кровь, которая ночевала в придорожных канавах, дрожа от холода и страха, чтобы спасти человека, которого видела лишь однажды на потертом портрете. Человека, который оказался совсем не таким, как на картинке. Опаснее. Глубже. Живее.

Она подошла к кровати и медленно, почти благоговейно, опустилась на край. Матрас прогнулся под её весом — не жалобно, как старый, измученный пылью тюфяк в Вэллс-холле, а мягко, почти ласково, принимая её уставшее тело в свои объятия. Подушка пахла лавандой. Настоящей, сухой лавандой, а не застарелой сыростью. Одеяло было тёплым, пушистым, невесомым облаком. О таком она могла только мечтать долгими зимними ночами, когда куталась в колючее, выцветшее одеяло, перешедшее к ней «по наследству» от Лианы вместе с пятнами и дырами.

Элина провела рукой по ткани, сминая её в пальцах. Этот жест был почти эротическим, настолько острым было наслаждение от простого прикосновения к качественной вещи.

— Чисто, — прошептала она, и её губы дрогнули в болезненной улыбке. — Тепло. Как в другом мире.

Она наклонилась и начала расшнуровывать сапоги. Пальцы не слушались, шнурки намокли и превратились в тугие жгуты. Сапоги были мокрыми насквозь. Она не снимала их двое суток, прошагав по осенней слякоти и лужам. Когда ей наконец удалось стянуть их, показалось, что она сбросила пудовые кандалы. Носки тоже были мокрыми, хоть выжимай. Она стянула их, бросила на пол, и босые ступни коснулись прохладных, гладких половиц. Она поёжилась, поджав пальцы.

Надо было лечь. Забыться. Дать отдых гудящим мышцам и измученному разуму перед завтрашним днём, который обещал быть не легче, а, возможно, и тяжелее сегодняшнего. Но сон не шёл. Он прятался где-то в углах, дразнил, но не приближался.

Элина легла на спину, вытянувшись в струнку, и уставилась в потолок. Тени от уличных факелов, колеблемых ветром, плясали на побеленных балках, создавая причудливые, гротескные узоры. Они двигались, словно живые, рассказывая беззвучные истории. Где-то далеко, в подворотнях города, хрипло лаяла собака. Ветер завывал за окном, пытаясь просочиться сквозь щели в раме, но здесь, в этой маленькой каменной коробочке, было тепло и удивительно безопасно.

Она горько усмехнулась в темноту. Смешно до слёз. Во дворце, где её положение висит на волоске, где её могут схватить, бросить в темницу или казнить за обман в любую минуту, она чувствовала себя в безопасности. Это чувство было настолько парадоксальным, что вызывало головокружение.

Элина закрыла глаза, пытаясь унять скачущие мысли. И воспоминание накрыло её, словно удушливая, горячая волна.

Это случилось ровно год назад…